?

Log in

No account? Create an account

September 19th, 2013

Оригинал взят у freigeist25 в О самостоятельности в мышлении
Ницше в одной из глав в "Заратустре" говорил, что только когда ученики Заратустры отвратся и уйдут от Заратустры, только тогда Заратустра будет радоваться, ибо таким образом они придут к нему.
Так вот давайте поговорим о том, что нужно человеку для познания действительности и появления новых горизонтов как в технологиях, так и в бытовом комфорте... Я этим летом узнал о существовании когнитивной науки, это некоторый синтез специальных наук объединенных одной целью - познать Природу и человека. Вот здесь - http://iph.ras.ru/backsansky.htm содержится информация о Баксанском Олеге Евгеньевиче из лекций о методологии науки, я узнал о существовании когнитивной науки (там на сайте можно скачать видео с его лекциями или еще проще, их можно найти через поиск в Контакте).
Итак, под самостоятельностью мышления я подразумеваю способность подвергнуть все сомнению и творческое выстраивание собственной картины мира, Ницше говорил, что должны появиться новые философы, "свободные умы", которые были бы полной противоположностью "свободомыслящих", тех философов "современных идей" у которых демократический вкус, также у Ницше были идеи об ученых как носителях синтетического знания, уходящими от какой-либо научной специализации, также в другие науки и особенно в философию, то есть ницшеанская идея заключается здесь в том, что вместо ученого копаяющегося в своей нише появился гений или множество гениев объемлющих своим умом Вселенную и человека. Я думаю такой род новых философов и гениев нужно продвигать в фокус внимания общества, к этой идее нужно привлечь внимание и ученого общества, дабы породить обсуждение и создание новых научных и социальных парадигм. А средством познания Природы и человека у них может стать когнитивная наука!
Оригинал взят у freigeist25 в Альфред Боймлер -Ницше и национал-социализм
Альфред Боймлер - Ницше и национал-социализм -

Ницше и национал-социализм стоят по ту сторону традиций германской буржуазии. Что это означает? Духовными силами, которые формировали ее в течение последних нескольких столетий, были благочестие, просвещение и романтизм. Благочестие, или ханжество, было последним революционным движением в лютеранской душе. Оно уводило людей из безнадежной политической реальности назад, к самим себе, объединяя в небольшие частные группки и кружки. Это был, по сути дела, религиозный индивидуализм, укреплявший уклон в сторону собственной личности, психологического анализа и биографического копания. Любая аполитичная тенденция искала поддержку в германском благочестии. Индивидуализированное просвещение действовало в этом же направлении. Но этот индивидуализм не был религиозно-сентиментальным. Провозгласив себя рационалистическим, он в действительности был «политизирован» только в отрицании феодализма и оказался способным лишь к слому экономической основы капитализма, но не к созданию собственной политической системы. Люди принимали это за индивидуалистическую сущность, но она оказалась оторванной от реальных условий, где личность была предоставлена себе самой. Романтизм же рассматривал человека в свете его естественных и исторических связей. Романтизм открыл наши глаза на тьму, на наше прошлое, на предков, на мифы и народ. Направление, идущее от Гердера до Гёрре, до братьев Гримм, Айхендорфа, Арнима и Савиньи[15], представляло собой духовное движение, сохранившее свою живучесть и до сего дня. Но это было движение, с которым боролся Ницше…

Говоря о национал-социализме как о мировоззрении, мы имеем в виду, что не только буржуазные партии, но и их идеология ликвидированы. Однако только болезненная личность может считать, что все созданное в прошлом должно быть отвергнуто. Напротив, мы полагаем, что вступили в новые отношения с прошлым, четко отличая все прогрессивное от того, что окутано буржуазной идеологией. Короче говоря, мы открыли новые пути и возможности осознания своего бытия. В этом вопросе Ницше упредил нас. Однако его понимание романтизма отличается от нашего. Но его личные взгляды и отрицание буржуазной идеологии в целом стали ныне достоянием нынешнего поколения…

Обоснование христианской морали – религиозный индивидуализм, постоянное чувство вины, кротость, идея спасения души – все это чуждо Ницше. Он восставал против идеи покаяния, говоря: «Мне не нравится такое малодушие в отношении собственных поступков: человек не должен ставить сам себя в тяжелое положение перед лицом неожиданных позора и неприятностей. Вместо этого он должен чувствовать гордость за свои деяния. Да и какой, в конце концов, толк от этого! Ничего нельзя делать с сожалением».

При этом он имеет в виду не снятие с себя ответственности, но ее усиление. И это говорит человек, который точно знает, какие мужество и гордость необходимы, чтобы спокойно смотреть в лицо судьбы. О христианстве Ницше отзывался презрительно, в особенности в отношении «перспективы спасения души». Будучи нордическим человеком, он никогда не понимал стремления «получить отпущение грехов». Средиземноморское религиозное учение о спасении души далеко от нордического восприятия. В представлении нордических людей человек – борец с судьбой. Рассматривать борьбу и работу как епитимью для них непривычно. Религия же утверждает: «Наша реальная жизнь обманчива и несет печать отступничества, а само существование греховно и наказуемо».

Горе, сражения, работа, сама смерть рассматриваются ею как вызов жизни. Ницше в связи с таким толкованием говорил: «Человек как безгрешное существо, живущее бесполезной жизнью вечно и счастливо, – такую концепцию «высшего стремления» необходимо подвергать критике».

Он страстно выступал против монашеской созерцательной жизни, против «Воскресения воскресений блаженного Августина», но восхвалял Лютера, положившего этому конец. Нордическая оценка борьбы и труда дана им ясно и четко. То значение, которое мы ныне придаем этим словам, впервые прозвучало из уст Ницше.

Мы называем Ницше философом героизма. Но это было бы наполовину правильно, если бы мы не считали его одновременно и философом действия. В историческом плане он выступает против Платона, заявлявшего, что «труд» является результатом не намерения и не признания его «исключительной» важности, а практики и постоянно повторяющейся деятельности. Ницше использует известный антитезис, делая эту мысль более понятной:

«Прежде всего и превыше всего остального – труд. А это означает: тренировка, тренировка и еще раз тренировка! Сопутствующая ему вера придет сама по себе – в этом вы можете быть уверены».

Ницше выступал против христианских предписаний в политике да и в любой деятельности. Характерен его тезис, подчеркивающий контраст между католицизмом и протестантизмом (работа и вера):

«Человек должен постоянно тренировать себя, но не в плане укрепления ценности чувств, а в действии, дабы знать, как делается то или другое».

Тем самым он восстанавливал чистоту сферы действий и политики.

«Ценности» Ницше не имели ничего общего с загробной жизнью и не рассматриваются как догма. В нас самих они вызывают стремление к борьбе, но существуют до тех пор, пока мы о них помним. Когда Ницше предупреждает: «Будьте верны земле», он имеет в виду, что в этом скрыты корни нашей силы, не высказывая надежды на «реализацию» в потустороннем мире. Однако недостаточно подчеркивать «земной» характер ценностей Ницше, не упоминая, что все ценности «реализуются» в действии.

Нордически-солдатские оценки Ницше противостоят изречениям средиземноморского мира и духовенства. Критикуя религию, он критикует и священнослужителей, показывая, что религия берет начало во власти. Этим объясняются противоречия в морали, основанной на христианской религии.

«Для обеспечения верховенства моральных ценностей необходимо учитывать все виды аморальных сил и страстей. Рост моральных ценностей является результатом действия аморальных страстей и соображений».

Следовательно, мораль производна от аморальности.

«Каким образом возвести добродетель в правило, ибо этот трактат – о великой политике добродетели?»

Из этого следует, что «нельзя добиться господства добродетели теми же средствами, которыми пользуются для установления любой власти».

«Человек будет поступать аморально, пытаясь насильственно утвердить мораль».

Ницше заменяет буржуазную философию морали на философию стремления к силе, то есть на философию политики. Тем самым он стал апологетом «подсознательного». Но это не означает инстинктивности и неосознанности действий личности. Даже более того, «подсознательность» означает «совершенство» и «способность». Вместе с тем она подразумевает жизнь как таковую.

Сознание – это только оружие, деталь жизни в целом. В противовес философии сознания Ницше выдвигает природное благородство. В течение тысячелетий мораль утомленности жизнью противопоставлялась аристократизму силы и здоровья. Подобно национал-социализму, Ницше видел в государстве и обществе «великий мандат жизни», ответственный за любые недостатки в самой жизни.

«Человеческий род требует вымирания людей, плохо приспособленных к окружающим условиям, слабаков и дегенератов. Христианство же старается их поддерживать».

В этом как раз содержится основное противоречие: либо человек исходит из природных условий, либо как индивидуум предстает перед Богом. Идея демократического равенства происходит именно из этой предпосылки. Первоначальное же условие является базовым для новой политики, созидающей государство на расовой основе. Новый порядок вещей вполне естественен. Именно такой порядок Ницше противопоставлял существующему.

Что должно происходить с индивидуумом в условиях преобладающей силы расы? Он становится членом сообщества. Стадный инстинкт отличается от инстинкта «аристократического сообщества», состоящего из сильных людей, детей природы, которые не допускают, чтобы дикие инстинкты брали верх и которые знают, каким образом необходимо контролировать свои страсти. Но это не следует понимать как индивидуализм. Эмоции должны постоянно находиться под «тираническим» контролем. А это возможно только при наличии единого сообщества, одной расы и одного народа…

Если и есть истинно германское выражение, то оно звучит так: либо человек стремится к тому, чтобы стать сильным, либо он не должен существовать вообще. Мы, немцы, знаем, как надо вести себя в условиях всеобщей оппозиции. Однако «воля и стремление к силе» понимаются нами не так, как это полагают наши противники. Именно в этой связи Ницше сказал:

«Мы, немцы, требуем от самих себя того, чего никто и не ожидает, – мы хотим большего».

Если ныне мы видим молодежь, марширующую под знаменами, на которых изображена свастика, то вспоминаем выражение Ницше о «неуместном созерцании», как это происходило вначале, и выражаем надежду и уверенность, что нынешнее государство вполне открыто для молодежи. А когда кричим, обращаясь к ней: «Хайль Гитлер!» – мы одновременно славим Ницше.



(Боймлер Альфред. Трактат по истории немецкого духа. Берлин, 1937.)
Оригинал взят у freigeist25 в Философия Воли к Власти Фридриха Ницше - Рихард Шапке
ФИЛОСОФИЯ ВОЛИ К ВЛАСТИ ФРИДРИХА НИЦШЕ
Рихард Шапке

В этой статье излагается интерпретация учения Ницше, данная философом и педагогом Альфредом Боймлером. Для освещения исторического и мировоззренческого фона является необходимым сначала поближе познакомиться с личностью Боймлера.

Альфред Боймлер родился 19 ноября 1887 года в Нойштадте в Тафелфихте на территории Судетской области, тогда принадлежавшей Австрии. В Мюнхене, Бонне и Берлине он изучал историю искусств и философию. Касательно второго предмета Боймлер скоро проявил себя как один из ведущих исследователей на немецкоязычном пространстве, что не в последнюю очередь обязано опубликованной в 1923 году первой работе, посвященной «Критике способности суждения» Иммануила Канта. После защиты докторской диссертации в технической высшей школе Дрездена Боймлер стал одним из лучших знатоков Ницше в Германии 20-х-30-х годов благодаря своим хорошим отношениям с сотрудниками архива Ницше в Веймаре. Его значение для тогдашнего развития философии можно проиллюстрировать на тех примерах, что в 20-е годы вместе с Манфредом Шрётером он издал «Руководство по философии», отметился публикацией работ Гегеля по социальной философии и между 1930 и 1932 годами издал также восьмитомное полное собрание сочинений Ницше.

В лице Альфреда Боймлера можно увидеть одного из первых педагогов и философов, ставших на сторону национал-социализма. В противоположность большинству нацистских идеологов (Альфреда Розенберга) он ориентировался, конечно, не на обращенные в прошлое представления сторонников фёлькиш, биологизм и псевдометафизические фантазии, но он вел перестройку философии благодаря политической педагогике, опирающейся на Ницше. Достойно упоминания то, что Боймлер сотрудничал в ежемесячном национал-большевистском издании Эрнста Никиша «Видерштанд». Через него в свое время состоялось знакомство между Никишем и Эрнстом Юнгером, с последним он находился в тесном контакте, который оборвался лишь тогда, когда Боймлер встал на сторону НСДАП в 1933 году.

После прихода к власти реально существующих национал-социалистов началась настоящая конкурентная борьба между не уехавшими за границу и не выдавленными на обочину общественной жизни интеллектуалами за ведущую роль в официальной философии Третьего рейха. К великому сожалению министра пропаганды Геббельса, НСДАП до сих пор отличалась подлинной враждебностью к интеллектуалам, что не было удивительным ввиду духовного уровня большинства руководителей нацистского рейха. Атмосфера 1933 года характеризовалась тем, что такие личности, как Готфрид Бенн, Карл Шмидт, Мартин Хайдеггер или Гуго Динглер, духовный отец конструктивизма, с восхищением приветствовали падение Веймарской республики. Позиция Боймлера может быть выражена в одном предложении: «Я полагаю, что более ясное определение духовного содержания национал-социализма является задачей для лучших умов нации».

Вскоре после прихода к власти национал-социалистов Боймлер получил должность профессора политической педагогики в университете Фридриха Вильгельма в Берлине. Его вводная лекция по теме «Против ненемецкого духа» стала искрой, приведшей к сожжению книг 1 мая 1933 года, и также он принял участие в травле Освальда Шпенглера как «ненемецкого эстета». Эрнст Юнгер вскоре дал Боймлеру кличку «Магистр Деревянная Голова». В 1934 году он получил в научном отделе так называемого ведомства Розенберга должность уполномоченного фюрера по контролю за духовным и научным образованием и воспитанием НСДАП. Правда, следует отметить, что на философском поприще Альфред Боймлер постоянно прилагал усилия ограничить распространение вульгарного социал-дарвинизма и расистского биологизма, насаждаемых режимом, опираясь на Ницше, он старался создать до некоторой степени рафинированный гитлеризм. К тому же он принадлежал к немногочисленным защитникам штейнерианских школ. Розенберг и руководитель его научного отдела были непримиримыми противниками в сфере идеологии.

К успехам на педагогическом поприще следует отнести публикацию книг «Раса как основная идея науки о воспитании» (1939) и «Немецкая школа в эпоху тотальной мобилизации». В этой работе, опубликованной в 1937 году, Боймлер требовал (с отчетливой ссылкой на Эрнста Юнгера!) создания новой «политической религии» благодаря историческим исследованиям. Самой важной воспитательной задачей являлось для него создание верного духу коллективизма германского человека дела, прообразами для которого должны были стать героический дух Древней Греции и родственный ему немецкий дух воинов-фронтовиков. Молодежь должна воспитываться для конкретных целей, «которые восприняты сердцем в рамках определенного желательного порядка». Это воспитание должно проходить посредством школы через учителей и кружки и непосредственно через гитлерюгенд, чьи руководители своим образом жизни должны показывать пример своим питомцам. Как и большинство «павших в марте» 1933 года интеллектуалов Боймлер потерпел крах, столкнувшись с суровой реальностью Третьего рейха. В 1940-41 гг. закончилась ничем последняя попытка совместно с Немецкой Высшей Школой Политики придать национал-социалистической идеологии философское обрамление. После 1945 года Альфред Боймлер три года находился в заключении в лагерях Хаммельбург и Людвигсбург. В противоположность многим своим коллегам-профессорам он признал свои ошибки, также были возобновлены отношения с Эрнстом Юнгером. После этого он проживал в Энингене у Ройлингена, где и умер 19 марта 1968 года.

ЧАСТЬ 1. ВОЛЯ КАК ВЛАСТЬ

(из книги: Ницше, философ и политик), Лейпциг, 1931
Никто так не мешает пониманию философии Ницше, как заглавие его основного философского труда. Многие полагают, что они знают, что есть воля и что есть власть, и соответствующим образом толкуют заглавие. В действительности нет ничего труднее понять и описать, как то, что Ницше подразумевал под словами «Воля к власти». Понимание появляется в тот момент, когда перестают связывать понятия «воля» и «цель». Воля к власти это не воля, которая имеет власть своей целью, которая стремится к власти. Эта воля не направлена на что-то – все эти представления искажают действительность воления. Если там и присутствуют цели, они устанавливаются волей, они находятся у нее на службе и не могут быть ничем внешним по отношению к ней, к чему бы она стремилась. Она сама не стремится к какой-либо цели, она сама является вечным становлением, которое не знает цели. Это становление есть борьба. А что есть соответственно воление? Ницше объясняет: «Воление вообще равнозначно желанию стать сильнее, желанию роста – и желанию иметь для этого средство». Сила не является целью воли, так как она сама и есть воля. Воля желает только себя: попытка дать этому объяснение ничего не дает. Но рост можно было бы трактовать как пассивный процесс – и тогда картина мира Ницше была бы соответственно неправильно понята. Рост это не процесс: напротив, под ростом Ницше подразумевает образ действий – он есть ничто иное, как следствие побед. Ницше отвергает каузализм, так как он понимает мир как борьбу, на этом же основании он выступает против телеологии: мнимая целесообразность происходящего является только следствием воли к власти: каждая победа устанавливает новый порядок, «обретение еще большей силы приносит порядок с собою, который напоминает набросок целесообразности».

У воления нет цели, которая бы лежала вне его – оно вообще ничто само по себе: воля есть только выражение данного общего состояния существующего. В человеке это выглядит так: воление это повеление, а повеление это аффект, и этот аффект является внезапным всплеском энергии. Путь воли отмечен всплесками энергии. То, что мы подразумеваем под волей в более узком смысле, осознанная воля, является только сопутствующим явлением сущности, которая представляет собой истечение энергии. «Воля только сопутствует». Осознанная воля сопутствует подлинной воле, которая всегда имеет перед собой бесконечность и поэтому свободна. И так она свободна, не потому, что ставит сама себе цели, но напротив, потому что у нее нет целей, так как она, будучи доступной для сознания, постоянно уходит в мрак. Это значит не стремиться к цели, это значит : «производить опыт, чтобы узнать, что мы можем; об этом нас может поставить в известность успех или неудача». Во всех случаях «хотеть» в реальности означает «мочь». Это есть испытание энергии. Поэтому традиционное учение о воле отвергается, и Ницше может сказать: «Нет никакой воли, ни свободной, ни несвободной. В определенных условиях за мыслью следует действие: одновременно с мыслью возникает воодушевление отдающего повеления – к нему принадлежит ощущение свободы, которое обычно путают с волей (в то время как оно является только сопутствующим явлением воли). Так называемое воление является предрассудком: реально только то, что нечто является через нас. Систематичность этого происходящего ведет нас к убеждению: то, что мы регулярно делаем, то мы хотим, поэтому мы свободны. «Реальность такова: в таком-то и таком случае я имею обыкновение делать это. Видимость такова: такой-то и такой случай произошел, и я хочу сейчас делать это». Если кого-то приводят в удивление его собственные поступки, как в случае, когда его охватывают страсти, тогда он начинает сомневаться в своей свободе, и, возможно, тогда говорят о демонических влияниях. В таких случаях терпит крах наше поверхностное психологическое объяснение феномена воли. Вопрос заключается в том, из чего это происходит? Вопросы: «К чему? Куда?» являются нечто второстепенным. Это может происходить из желания, то есть из переливающегося через край ощущения энергии или из отсутствия желания, то есть из торможения ощущения энергии. В любом случае речь не ведется о том, чтобы предотвратить это из-за отсутствия желания или ради счастья, или ради пользы: «возможно, расходуется определенное количество энергии и достигается нечто, ради чего оно тратится. То, что называют целью, в действительности является средством для этого непроизвольного процесса выброса».

Из этого происходит твердое антигедонистическое понимание сущности действительного воления. Желание и отсутствие желания являются чем-то вторичным: они древнейшие проявления переоценки всех ценностей, но не ее причины. Прежде всего, желание возникает не из удовлетворения воления. Так как у воли нет цели, нет и конечного состояния, в котором она могла бы достичь удовлетворенности. Для пребывающего в напряжении нордического духа Ницше не было ничего более ненавистного, чем восточное представление о наполненном блаженством покое, идея «субботы суббот» Августина. Его учение о воле является наиболее совершенным выражением его германской сути. «Счастье как цель деяния это только средство увеличения напряжения: это напряжение не может быть снято с обретением счастья, заключающего в самом деянии. Окончательное переживание счастья является нечто весьма определенным, счастье, заключенное в действии, можно описать через сотню таких определенных образцов счастья». «Чтобы» это иллюзия: совершающий деяния обманывается счастьем, что он хочет достигнуть и забывает из этого о силе, которая движет им. Установленная цель служит только тому, чтобы довести до максимума страстное желание снятия напряжения. «Переполняющее захватывающее ощущение энергии таково: воображаемая цель действия порождает предвосхищение отдыха и еще более благодаря этому побуждает к разрядке: следующее действие дает настоящий отдых».

Мы говорим, что мы хотим нечто, в действительности нечто хочет в нас. Это «нечто» морочит нас картиной, целью, которая выступает в качестве мотива – в действительности всегда действует только энергия. Все наши дела, все наши мысли появляются без всякой связи друг с другом, из такой же глубины нашего «Я». Сознание только наблюдает. «Все, что появляется в сознании, является последним звеном цепи, завершением. То, что мысль выступает в качестве непосредственной причины другой мысли, это только иллюзия. Непосредственно события разыгрываются внутри нашего сознания: сменяющие друг друга чувства и мысли являются показателями непосредственно происходящих событий! За каждой мыслью скрывается аффект. Каждая мысль, каждое чувство, каждое усилие воли, не появляется из определенного инстинкта, но является состоянием целого, всей поверхностью всего сознания и результатом мгновенного установления власти всех порождающих нас инстинктов – господствующего инстинкта, также как подчиненных ему или противостоящих. Следующая мысль является признаком того, насколько сдвинулось общее положение власти».

Каждое деяние берет начало от блеклого образа в сознании, которое мы имеем во время его совершения, нечто отличное. Цели являются признаками, не более. «В то время как обычно копия следует за образцом, один вид копии предшествует образцу. В действительности мы никогда совершенно не знае, что мы делаем, например, когда мы хотим совершить шаг или хотим издать звук. Возможно, это воление является бледной тенью того, что присутствует реально уже в становлении, отражение нашего «Мочь» и «Делать»: порой, очень превратное, там где мы оказываемся не в состоянии сделать то, что мы хотим».

Идея цели и воления отправляет нам всю реальность вплоть до повседневных представлений. Всюду мы находим целесообразность в природе – но то, что мы хотим, и то, что мы делаем, это нечто разное. И никакой мост нельзя перебросить от того к этому(…) Имеется только терминологическое, а не фактическое противоречие, когда Ницше иногда совершенно отрицает существование воли, а затем все же говорит о воле к власти. То, что он отрицает, это осознанная, целеполагающая воля, которая принадлежит к вымышленным сущностям внутреннего мира. Поэтому принцип этого учения гласит: «Здесь достаточно чувств и мышления. Воление как нечто третье это лишь воображение». Воля к власти это не воление (Wollen), но способность (Konnen), это реально работающее единство, на чьем месте идеализм позволяет действовать сознанию. Ошибка прежних философов заключалась в том, что они приписывали единство сознания тому, что в действительности образует единство энергии, которую Ницше называл волей к власти. В идеи воли к власти современное антикортезианство достигает своей кульминации. Потому и основной труд Ницше и несет эту идею в качестве заглавия.

Чудовищные ошибки идеализма можно систематически обобщить следующим образом. Главной ошибкой является бессмысленная переоценка сознания, из которой выводят единство, сущность, которая чувствует, мыслит и желает. Эту сущность называют духом. Всюду, где появляются целесообразность, система, координация, этот дух полагается в качестве причины. Сознание выступает как высочайший уровень бытия – как Бог. Всюду, где оно производит действие, там видят деятельность воли. Подлинный мир выступает в качестве духовного мира и, следовательно, он доступен только через факты сознания. Познание понимается как деятельность сознания. Исходя из этих принципиальных предположений, делаются выводы различной важности. Эти выводы следующие. Всякий прогресс происходит в направлении становления сознания, становление отсутствия сознания это регресс; к реальности приближаются через логику, а отдаляются от него через чувство; приближение к сознанию это приближение к Богу, все благо должно происходить из духовности, должно являться фактом сознания; поступательное движение по направлению к лучшему может быть только прогрессом в становлении сознания.

Как уже Людвиг Фейербах до него, Ницше видит в философии духа от Декарта до Гегеля дочь христианской теологии. Его критика сознания и воли идет в дополнение к критике христианского взгляда на мир. Идеалистическое мировоззрение является только философско-моралистической теодицеей. Оно берет начало из высочайших ценностей и целей, которым служит жизнь, но при этом средство (дух) неверно интерпретируется в качестве цели, жизнь же, напротив, низводится до уровня средства. Обо всем судят с позиции духа. Но все же осознанный мир не может считаться исходным пунктом для выбора ценностей. Дух не может образовать исходный пункт для всех наших оценок, все же дух выступает в качестве деятеля (в нашем мышлении). Все наши мысли происходят из глубины единства целого, которым мы являемся. То, что является в сознании, это всегда уже нечто вводящее в заблуждение. Действительность распространяется в неизмеримых глубинах под миром поверхности сознания. Это не хаос, а благоустроенное царство воли к власти. «В отношении огромного размера и многообразия сотрудничества и междуусобной борьбы, которые представляет собой жизнь любого целого организма, его осознанный мир, состоящий из ощущений, намерений и оценок ценностей, представляет собой лишь небольшой фрагмент. Для того, чтобы поставить эту часть сознания в качестве цели, как «Почему?» для того феномена целостности жизни, нам всем не хватает права: очевидно, что становление сознания является только средством для развертывания и распространения жизненной энергии. Поэтому возможно установить простодушие, желание или духовность или нравственность или какую-либо деталь сферы сознания в качестве высочайших ценностей: и возможно оправдывать мир на этой основе».

С теологическим, моралистическим и гедонистическим рассмотрением и оправданием жизни Ницше обходится точно таким же образом: по его мнению, эта сумасбродная интерпретация, которая смешивает жизнь с факторами сознания (желание и отвращение, добро и зло). Вместо того, чтобы понимать сознание как орудие и деталь в жизни целокупности, все ставят с ног на голову и духовный мир устанавливается в качестве мерила жизни. Все реальные, из глубины бытия исходящие деяния являются при таком взгляде в искаженной, скрытой форме: вместо пребывающих в борьбе жизненных целостностей полагают, что видят воображаемый мир прямолинейно двигающихся, определяемых духовными ценностями целостностей сознания. Это есть ошибочная точка зрения части на целое, из которой проистекает тенденция идеалогистической философии воображать сознание целого, дух или Бога. Благодаря этому жизнь лишается смысла, а бытие превращается в монстра, который заслуживает осуждения. «Только что мы удалили сознание целого, устанавливающее цели и средства: и это великое облегчение для нас. Еще больший наш упрек бытию это существование Бога».

С этой позиции следует обозреть всю философскую систему Ницше целиком. Собственно, основная идея его теоретической, как и практической философии здесь очевидна. Борьбе против сознания, субъекта воли, духа в теоретической сфере соответствует борьба против разделения на добро и зло, против чувства вины, нечистой совести и нравственной ответственности в практической. Ницше вынужден бороться с христианским представлением о Боге, так как им упраздняется природа бытия, какой он ее признает: «Как только мы начинаем воображать кого-то, кто ответственен за то, что мы являемся такими и такими-то (Бога и природу), приписывая ему наше существование, наше счастье и горе в качестве намерения, мы оскверняем невинность становления. Мы имеем теперь кого-то, кто хочет достичь нечто благодаря нам и с нами».

Тайна борьбы, которую Ницше ведет против идеи Бога, выражена этим. Беглая заметка из его наследия гласит: «Опровержение Бога: собственно говоря, существование морального Бога опровергнуто». Итак, есть только поповская идея Бога, против которой направлена борьба – Бог попов мертв. В нашем сердце может жить только Бог, который передает свою невинность бытию, вечному становлению. Словно на граните выбивает Ницше слова, в которых описывается его религия судьбы: «Никто не несет ответственности за то, что он вообще есть, что он создан таким и таким-то, что он находится в этих обстоятельствах, в этом окружении. Фатальность этого существования нельзя отделять от фатальности всего того, что было и что будет. Это не следствие собственного намерения, воли, цели, с которым не делается попытка достичь идеал человека или идеал счастья, или идеал нравственности – это абсурдно, желать свести свое бытие к какой-либо цели». Нет критики бытия, так как это бы дало основание предполагать, что мы занимаем твердую позицию за пределами бытия, с которой мы можем его оценивать. Но в каждой оценке присутствует и само это бытие – говорим ли мы «Да» или «Нет» бытию, мы делаем всегда только то, чем мы являемся. Все оценки ценностей являются только следствиями и точками зрения на службе у воли к власти. Воля к власти является только другим словом для обозначения невинности становления.

Исходя из этого центрального положения, Ницше объясняет свою собственную волю к философии и пути этой воли – сама оно интерпретируется при помощи основной идеи его учения: «Как долго в самом себе стараюсь я доказать полную невинность становления! И, при этом, какие странные пути я исходил. Однажды мне показалось, что я нашел правильное решение: я издаю указ, что бытие, представляя собой нечто из рода произведений искусства, находится полностью вне сферы юрисдикции морали; напротив, мораль сама принадлежит к царству явлений. В другой раз я сказал: все понятия о вине, с объективной точки зрения, совершенно лишены ценности, с субъективной же - вся жизнь неизбежно несправедлива и нелогична. В третий раз я достиг отрицания всех целей и почувствовал непознаваемость причинно-следственных связей. И к чему все это? Разве не для того, чтобы привить себе чувство полной свободы от ответственности, поставить себя вне всяких похвал и порицаний, сделать себя независимым от всех Прежде и Сегодня, чтобы своим путем бежать вслед за своими целями?»

Когда Ницше только начинал обдумывать работу, которая должна была стать его главным философским трудом, к которому «Заратустра» служил только пролегоменами, он среди прочих хотел избрать заглавием: «Невинность становления». Руководство по спасению морали». Это заглавие было заменено на звучащее более агрессивно и многозначительно. То, о котором идет речь, в его философском значении следует понимать как вовсе не более подходящее, чем тот первый недвусмысленный вариант заглавия. Это заглавие хочет сказать: как только мы начинаем ставить бытие независимо и над становлением, реальность лишается своего смысла. Она обращается в иллюзорный мир наряду с действительным – она становится излишней. Гипотеза наличия подлинного бытия стоит вследствие этого на службе у клеветы на мир. В действительности становление «равным образом каждый миг может быть выражено иначе: у него совсем нет ценности, так как ему не достает нечто, чем бы его можно было измерить». Не существует некой сферы, противоположной (kein Gegenuber) жизни, отталкиваясь от которой, можно было бы размышлять о бытии, нет инстанции, перед которой жизнь могла бы устыдиться: в этом заключается невинность становления.

Жизнь не имеет никакого судьи над собой: «Следует понять абсурдность этого жеста, направленного на бытие». Констатировать то, что существует, и каким образом оно существует, реалисту кажется несколько невыразимо выше и честнее, чем всякое: «это могло быть так». «Человек, каким он может быть: это звучит также пошло, как: дерево, каким оно может быть». Мораль содержит в себе чистые желания – но всякий раз, когда человек в воображении рисует себе идеалы, он становится маленьким. «Нельзя испытывать достаточно уважения к человеку, как только становится по нему видно, как он умеет сводить концы с концами, терпеть, пользоваться обстоятельствами и низвергать противника, напротив, смотрят на человека, пока он лишь изъявляет желание, хоть бы он был самым нелепым чудищем». Во всех желаниях есть нечто женское: это так, как если бы человек «нуждался в месте проявления трусости, лени, слабости, слащавости, покорности для отдыха для своих добродетелей силы и мужества».

С философской точки зрения исключение любого целеполагания благодаря идее невинности имеет особенное значение. К невинности бытия принадлежит наше настоящее: никогда нельзя «оправдывать настоящее ради будущего, или прошедшее ради настоящего». Вот почему необходимо «отвергнуть сознание целого становления, Бога, чтобы не подстраивать события под точку зрения сочувствующей, сопереживающей и все же ни к чему не стремящейся сущности». Если даже такая сущность была создана в воображении, то по логике вещей вера в истинный мир, находящийся за пределами реального, вера в мораль, в высочайшие ценности и цели жизни опровергается, и достигается состояние, при котором вообще исключается та основная ошибка, как вакцина, которая прививается здоровому телу – и мы встаем перед феноменом, с описания которого должна была начинаться запланированная основная работа. Нигилизм означает, что высшие ценности обесцениваются, нигилизм это доведенная до конца логика развития наших идеалов.

Обычно считают, что Ницше сделал не более, чем просто констатировал факт существования европейского нигилизма, он по сути своей критик, чистый отрицатель и разрушитель, который созидательную работу оставил для других. С этими упреками дело обстоит так же, как и с дешевыми констатациями его атеизма. У Ницше нигилизм стоит на основе современной культуры, он беспощадно разоблачил хаос, царящий в душе современного человека; но он также воздвиг образ нового мира и нового человека в из истинном величии. Его значение заключается не в том, что он сделал то, что делали многие перед ним: что он сотворил новые ценности, новые идеалы, что он позволил нам глубже заглянуть в глубины реальности, как ни один мыслитель перед ним. Не в отстраненной и бессильной манере описал он разрушенный мир, который окружает воспитанного на идеализме человека, но и он также дал возможность увидеть порядок, который всегда был, и всегда будет. Это выявление вечного порядка в мире, которое и представляет собой его собственное достижение в сфере философии, теснейшим образом связано с его верой в судьбу. Он отрицал ложный порядок сознания только для того, чтобы позволить подлинному порядку воли к власти встать на его место в царстве нашего мышления, так что он вступил в спор с моральным Богом без того, чтобы бороться с Богом.

Перевод с немецкого Игнатьева Андрея
Оригинал взят у freigeist25 в Томислав Сунич - Будущее европейских народов

За последние 40 лет этническая и демографическая ситуация в Европе изменилась кардинальным образом, поэтому мне кажется целесообразным пересмотреть содержание таких понятий как «нация», «государство», «национальное самосознание».

Моя основная мысль состоит в том, что европейцы могут обрести будущее, а точнее, смогут выжить, тогда и только тогда, когда смогут отказаться от своих узко ограниченных «национальных интересов» и межэтнических обид в пользу идеи возрождения Рейха.

Я хотел бы обратить ваше внимание на некоторые парадоксальные события, получившие свое развитие в ходе нашей недавней истории. В начале 90-х годов прошлого века коммунистические режимы в странах Восточной Европы рухнули. Коммунизм пал потому, что многие из его идеалов, пусть и под другими названиями, были воплощены в действительность на капиталистическом Западе. Такие палео-коммунистические идеи российских большевиков и европейских интеллектуалов-марксистов как: эгалитаризм, интеллектуально-идейное «выравнивание и встраивание» (Gleichschaltung), возможность постоянного экономического роста в некой воображаемой мультикультурной системе – всё это с бóльшим успехом было реализовано именно на Западе. Именно поэтому вполне ожидаемым стало изящное превращение европейских интеллектуалов и политиков, прежде стоявших на марксистских позициях, в ярых либералов и защитников идеологии «свободного рынка».     

Второй причудливый изгиб истории состоит в том, что апостериори  мы должны быть благодарны отдельным проявлениям коммунистического прошлого, а именно – почти полному отсутствию иммигрантов не-европейцев в Восточной Европе. Благодаря достаточно скромному уровню жизни при коммунистах, Восточная Европа никогда не была привлекательна для иммигрантов из «третьего мира». Несмотря на то, что коммунистическая система отвергала любые проявления национализма и стремилась к построению мультикультурной системы, все усилия в этом направлении не увенчались успехом. Иммигранты не были наивны и понимали, что условия жизни намного лучше в бывших метрополиях или в экс-фашистских странах. Франкфурт-на-Майне был для них привлекательнее Франкфурта-на-Одере.

И, наконец, третий исторический парадокс. Те из нас, кому довелось провести более-менее продолжительное время в странах «третьего мира», прекрасно знают, что из себя представляет расовая дискриминация или, другими словами, социально-культурная эксклюзия Другого. Метис, живущий в Мехико или турок-выходец из восточной части Турции, живущий в Стамбуле, прекрасно осознают границы того расового и культурного слоя, к которому они принадлежат у себя на родине. Нищий турок с азиатскими чертами лица никогда не будет допущен в высшие круги состоятельных белокожих турков, гордящихся своим «европейским» (албанским или боснийским) происхождением. Нелегальный иммигрант-мексиканец, едва оказавшись в США, уже чуть ли не наизусть знает свои права. О таких правах он мог лишь бесплодно мечтать у себя дома, иначе он бы никогда не перебрался в «расистские» США. Теперь же, будучи на территории Штатов, он может безоговорочно рассчитывать на правовую поддержку со стороны левых интеллектуалов. И Германия, и США предоставляют  такие социальные возможности, какие были наглухо закрыты на родине иммигрантов из «третьего мира».

Давайте подведем промежуточный итог. Выбор Историей того или иного направления всегда остается открытым. Нужно быть осторожным, предсказывая апокалиптический конец белым европейцам. История не запрограммирована, и до конечной остановки ещё далеко. Поток Истории не терпит искусственно возводимых ограничений и, перефразируя Эрнста Юнгера, может легко разрушить любые стены времени, встающие на его пути. Либеральная стена нашего времени может обрушиться в любой момент, поэтому будет ошибочным создавать сценарии в жанре фильма ужасов, предрекая неизбежность вымирания европейцев.

Что движет Восточными и Западными европейцами?

Мы должны четко различать самоидентификации восточно- и западноевропейцев. Что движет ими? Какие мифы  являются доминирующими? Тридцать-сорок лет назад западноевропейские националисты обсуждали отнюдь не  проблемы иммиграции. Главной темой их обсуждений был коммунизм, исходящие от него угрозы и возможные способы обороны от этих угроз. Вопрос национального самоопределения европейских наций не входил в повестку дня, если не считать медленно тлевшие конфликты в Южном Тироле, Северной Ирландии и Стране Басков. Западноевропейские националисты и их политические институты видели своего главного врага в образе комиссара-коммуниста, а не в образе иммигранта-неевропейца. В наше время комиссар-коммунист совершенно забыт националистами, поскольку все западноевропейские народы, без исключения, подвергаются массовому  притоку иммигрантов-неевропейцев. При виде этой нескончаемой приливной волны иммиграции, оглядываясь назад, невольно задаешься вопросом, угрожал ли в действительности коммунизм самому существованию европейцев?  Может быть, при коммунизме идентичность западноевропейцев была бы в лучшей сохранности, нежели при капитализме?

Ведь именно так и вышло в странах Восточной Европы. В наши дни национальное самосознание у восточноевропейцев выражено ярче и рельефнее, чем у западноевропейцев. Частично это можно объяснить жестким подавлением любых националистических проявлений, имевшим место при былых коммунистических режимах, всегда боровшихся с так называемой «угрозой фашизма».

Страх перед нескончаемым притоком иммигрантов, реальная или даже только подразумеваемая угроза распада этнических сердцевин государств-наций заставляют многих европейских националистов переосмыслить такие понятия, как «народ», «национальное самосознание», «национальный дух». Когда-то западноевропейские националисты самоидентифицировались путем очернения националистов из стран-соседей. К счастью, те времена прошли. Сейчас на передний план для всех западноевропейских националистов и их представителей вышла проблема выживания и сохранения общей [для всех] биокультурной уникальности. И мы сталкиваемся с очередным историческим парадоксом, заключающимся в том, что вероятность конфликта между когда-то враждовавшими западноевропейскими народами обратно пропорциональна количеству прибывающих не-европейцев. Согласитесь, что трудно вообразить фламандцев, объявляющих войну соседям-валлонам или австрийское правительство, подстрекающее южнотирольцев к отделению от Италии.

Представители восточноевропейских народов практически никогда не испытывают чувства исторической вины или отвращения к себе, в отличие от западноевропейцев, в особенности немцев, которые чуть ли не свыклись с подобными чувствами. Национальное самосознание всех граждан и всех политиков восточноевропейских стран все еще в значительной степени определяется чувством национальной гордости. Например, обычным людям в Хорватии или Венгрии вовсе не нужно читать научные статьи об опасностях мультикультурализма или обсуждать смыслы национальной души. Они и без этого знают, что они Белые, Европейцы и добрые Христиане.

Тем не менее, несмотря на многие преимущества, объяснимые с точки зрения национальной однородности, взаимоотношения между восточноевропейскими народами выглядят не столь радужно, как хотелось бы. Все восточноевропейцы демонстрируют высокую степень «негативности» или, другими словами, «реактивности» национального самосознания, выражающуюся в эксклюзии Другого соседа-европейца. Нельзя недооценивать существующую в восточной Европе межэтническую и межстрановую напряженность, которая в любой момент может стать источником новых конфликтов в регионе. Несмотря на то, что народы Восточной Европы остались в стороне от проблем массовой иммиграции, для них остаются острыми внутренние проблемы межэтнических обид и взаимной неприязни.

Приведу несколько примеров упомянутого мной «негативного или реактивного» национального самосознания, поскольку оно вызывает непонимание со стороны французского или американского националиста. Возьмем, к примеру, польского националиста. Он может согласиться с националистом-немцем, во всем, что касается критики процессов глобализации, у него будут такие же антикоммунистические и антикапиталистические взгляды, но его национальное самосознание укоренено в ярко выраженных анти-немецких чувствах. Далее, треть этнических венгров – более 2 миллионов – живут под юрисдикцией иноэтничных государств – Словакии, Сербии, Румынии, но их национальное самосознание во многом определяется тесными отношениями с родственниками, проживающими непосредственно в Венгрии. Или возьмем Сербию и Хорватию. Несмотря на официально заключенный мирный договор между этими странами, их само-восприятие и восприятие друг друга просто-напросто несовместимо. У народов этих стран противоположные взгляды на исторические события и взаимно непримиримые оценки принесенных жертв. Короче говоря, несмотря на разительное расовое сходство, сербы и хорваты обладают национальными самосознаниями, которые взаимно исключают друг друга, причем самым радикальным образом. То есть, хорватский националист самоидентифицирует себя в первую очередь как «ярый анти-серб», чтобы иметь возможность дальнейшей самоидентификации как «хорошего хорвата».

Кто виноват в том, что среди народов Восточной Европы, и между ними, всё ещё живы подобные представления, сколь взаимно непримиримые, столь и пагубные? Огромную долю ответственности за негативное восприятие народами друг друга несут современная историография, всякого рода «придворные» историки и современная «медиакратия». Восточноевропейским народам удалось избавиться от коммунистических режимов, но общепринятая в каждой отдельно взятой восточноевропейской стране интерпретация истории практически не изменялась с 1945 года. В основе национальных мифов и взаимоисключающих восприятий лежат неполные и, зачастую, ошибочные данные из истории Второй мировой войны. Приведу яркий пример.

Изначальные предпосылки распада пост-коммунистической Югославии и последовавшей в 1991 г. войны лежат в официально принятой югославскими коммунистами историографии. Десятилетиями пропаганда твердила о 600 000 сербов, евреев и коммунистов, якобы уничтоженных в годы Второй мировой войны хорватами-усташами. Во времена правления коммунистов в Югославии, образ хорватов – усташей, а также многословное восхваление антифашистской борьбы стали не только основными маркерами господствующего режима, но и легли в основу двух негативизирующих мифов самоосознания этносов, явившись двумя «символами веры» гражданской религии, некогда скреплявшей в единое целое коммунистическую Югославию. В 1991 г. в центре внимания оказался Франьо Туджман, историк и будущий президент Хорватии. В своих трудах, написанных в конце 80-х, он пересмотрел общепринятые исторические факты и оценил общее количество сербов, евреев и коммунистов, погибших в лагерях хорватов-усташей, в 60 000 человек. Последствия этого непривычного исторического нарратива, появившегося в новорожденной Хорватии, вскоре прогремели по всему миру. Сербы в остатках разваливающейся Югославии и сербское этническое меньшинство в Хорватии, восприняв исторический ревизионизм как признак возрождения фашизма в Хорватии, буквально впали в панику. И разверзся ад.

Здесь можно провести определенную параллель с Германией. Предполагалось, что Еврокомиссия критически выскажется по поводу действий, предпринятых  Чехословакией в соответствии с так называемыми «декретами Бенеша», в том числе, по поводу высылки в 1945 г. 3,5 млн. судетских немцев. Случись такое, можно было бы с легкостью предсказать не только серьезный рост напряженности в отношениях между Чехией и Германией, но и возникновение серьезных проблем по всей Европе.

Короче говоря, ошибочные, преувеличенные, сюрреалистичные, лживые и даже романтические исторические нарративы, в особенности, те из них, которые неумело пытаются пересматривать количество жертв Второй мировой, – вот главные виновники подспудно тлеющей межэтнической ненависти и взаимного страха среди народов Восточной и Центральной Европы.

Грядущая война в Европе

Какие бы надежды не питали многие националисты в США и Европе, у войны, вполне возможной на европейском пространстве, не будет четко очерченной разделительной линии между «хорошими белыми европейцами»  и «плохими небелыми неевропейцами». Предполагаемая война продемонстрирует черты классовой борьбы, смешанные с расовой борьбой и беспорядочными межэтническими столкновениями между и внутри самих европейских народов. В этом свете, ни один из вышеупомянутых мной исторических нарративов, политически мотивированных и искажающих действительность, не может служить оправданием для замшелых местечковых национализмов европейцев. Узко ограниченные национализмы немецкого, хорватского, американского, английского или французского розлива уже принесли немало бед всем европейским народам. Теперь, оглядываясь назад, мы в полной мере можем оценить гибельное наследство, доставшееся нам от образования государств-наций. За последние двести лет мы столкнулись с опустошительными религиозными войнами, с непрерывными территориальными спорами и с фальсификацией исторической памяти. И, наконец, главный вопрос, который мы все должны задать себе, и на который очень трудно ответить. Сегодня, когда 10% граждан Германии, 15% граждан Франции и 30% населения США являются не-европейцами по происхождению, что сегодня означает высказывание«Я горжусь тем, что я – немец (или - фламандец, или - француз, или - амерканец )»?

Предметом нашей заботы не должно быть решение вопросов возможности, желания или обязательности интеграции иммигрантов-не-европецев, а также вопросов о степени или о пределах подобной интеграции. Об изначальных системных противоречиях мультикультурализма, как и о его опасности, сказано уже достаточно. Нашей главной задачей должно стать возвращение огромной массы немцев к ясному осознанию своей «немецкости», и возвращение огромной массы европейцев к ясному осознанию своей «европейскости». Миллионы немцев, хорватов, американцев, французов, считающих себя «Белыми по умолчанию», но ведущих растительную жизнь пассивных потребителей, не помнящих собственной истории и не задумывающихся о собственной судьбе, представляют собой намного более серьезную проблему, чем продолжение притока миллионов новых иммигрантов и «третьего мира».

«Быть немцем означает не только говорить по-немецки, или быть родом из Германии,  или же обладать гражданством Германии. Страна и язык являются естественными основаниями нации, но свою историческую самобытность нация приобретает только через способность своего духовного начала определять повседневную жизнь людей одной крови. Жить с осознанием своей нации означает жить внутри осознанных (и признанных?) нацией ценностей» (Артур Мёллер ван ден Брук [1876 – 1925])

Говоря об иммиграции не-европейцев, мы очень часто путаем причины со следствиями. Мы ищем козла отпущения не там, где надо. Давайте попробуем разобраться. Чаще всего, иммигрантов не-европейцев чрезмерно обобщающим образом именуют «мусульманами» или «исламистами», как будто в Европу прибывают только иммигранты-мусульмане. Следует отличать людей от их вероисповедания. К примеру, на Балканах проживает более 10 миллионов европейцев-мусульман, причем многие из них – истинно Белые. Этих людей тоже следует изгнать из Европы? С другой стороны, даже если завтра все 4 миллиона турок Германии обратятся в христианство, для меня это абсолютно ничего не изменит. Наше чувство национального, как и мое чувство принадлежности к исторически сложившемуся народу, зависят не только и не столько от вероисповедания, сколько от нашего укорененного специфического чувства трагедийности бытия, от нашего общего и уникального восприятия истории и, конечно же, от наших биологических особенностей. В Америке около 50 миллионов метисов-латиносов,  которые веруют в Иисуса Христа и считают себя истинными католиками, но они не являются частью моего народа и моей культуры. И я, в свою очередь, не жду от них какого-либо сочувствия ко мне, моему роду или моей судьбе.

Далее, многие наши коллеги совершают концептуальную ошибку. В наши дни выражение антиисламских и антифашистских взглядов считается безопасным интеллектуальным приключением, не являющимся нарушением закона. Несомненно, надо понимать, что подобный дискурс подпитывается представителями высших правительственных кругов, некоторыми владельцами СМИ, а в США – «неоконами». По стечению обстоятельств, анти-исламизм также служит удобным прикрытием для выражения неприятия мультикультурной системы. Если вы в открытую не критикуете европейский и американский олигархат (например, за поддержку мультикультурализма), то можете на законных основаниях и без последствий для профессиональной карьеры в своих речах обрушивать гром и молнию на не-белых иммигрантов. Таким положением вещей не замедлили воспользоваться многие европейские и американские националисты, пытаясь скрыть за критикой Ислама свое критическое отношение к мультикультурализму. Некоторые известные фигуры европейского национализма пошли ещё дальше – они перемежают решительную антиисламскую риторику с обязательными искупительными визитами в Израиль, наивно веря в то, что им удастся выторговать на будущее возможность беспрепятственной критики мультикультурализма.

Капитализм: главный враг европейцев

Нельзя возлагать на иммигрантов-не-европейцев исключительную ответственность за иммиграцию и за разложение европейских народов. Создание многомиллионного резерва дешевой рабочей силы в Европе и в США происходит в интересах местных капиталистов, позволяя им невозбранно понижать оплату труда трудящихся-соотечественников. Кроме того, иммигранты не принимают социальных связностей вне своей среды, далеки от профсоюзных движений и практически равнодушны к судьбе Европы. Таким образом, иммигранты являются легко уязвимой мишенью для манипуляций со стороны капиталистов, а мы можем указать на глобалистов, плутократов и «надкласс» финансистов, как на главных врагов европейских народов. Пока есть возможность загребать деньги лопатой, немецкому биржевому брокеру наплевать на принадлежность к какой-либо нации, также как и хорватскому или русскому экс-коммунистическому деятелю, превратившемуся в акулу капитализма.

Можно сказать, что мы являемся свидетелями необъявленного воскрешения священного союза между экс-Комиссаром и Торговцем, своеобразного единения большого бизнеса с леваками. Европейские левые выступают за массовую иммиграцию, поскольку экзотический образ иммигранта – не-европейца стал для них символом-заместителем давно исчезнувшего пролетариата. Капиталисту выгодно привлекать людей из «третьего мира», поскольку они лучше обслуживают интересы космополитичного Капитала. Капиталисту выгодно избавляться от работников-соотечественников, поскольку они обходятся слишком дорого для бизнеса. А левак-«антифа» хочет избавиться от своего народа, который будет всегда напоминать ему о возможности пробуждения «Зверя фашизма».

Церковь со своей экуменической проповедью «помощи ближнему своему» также должна нести свою долю ответственности за распад европейских наций. Американцы, европейцы и белые христиане сегодня больше озабочены благополучием не-европейцев, чем своим собственным. Нефтяной шейх из Саудовской Аравии или Катара абсолютно безразличен к судьбе безработной молодежи в Молдавии, или к проблемам трудящейся бедноты Франции или Испании. Собственно говоря, он не очень-то хочет помогать даже своим соплеменникам и единоверцам в Палестине, что уж тут говорить об облегчении жизненных тягот миллионов безработных в Европе. Влиятельный американский кардинал, Тимоти Долан, известный как «американский Папа», открыто говорит в американских СМИ о необходимости политики открытых границ и проповедует в защиту нелегальных иммигрантов. Я не буду сейчас обсуждать разрушительную доктрину равенства, поддерживаемую христианскими теологами, сошлюсь на свои книги и статьи. Хочу лишь еще раз подчеркнуть, что Церковь стоит в одном ряду с безродными плутократами, этническими лобби и фанатиками-леваками в их усилиях по разложению народов Европы.

Заключение: крах Системы

Историческая миссия государств-наций в Европе закончилась, причем закончилась она серией катастроф. Идея восстановления Европейского Рейха должна вновь обрести силу. Неважно, в каком виде идея Рейха проявит себя в будущем, как и неважно то, какие организационные или правовые формы она примет. Она может называться Европейской конфедерацией или даже сохранить название Европейского Союза, поскольку важна не форма или название, но содержание обновленной имперской идеи Рейха. Имперская идея должна устранить неистовый национализм, предоставив всем народам Европы  возможность сохранения их уникальности при условии исполнения общих обязанностей. Германская идея Рейха не имеет ничего общего с английской или французской идеями Империи, и их следует различать в обязательном порядке. (см. Ален де Бенуа, «Идея Империи»)

Централизм всегда был ядром французской идеи Империи, которая в своем развитии вначале породила ксенофобные государства-нации Модерна, а затем помогла появиться на свет странной централизованной структуре, известной под названием Европейского Союза. В отличие от жесткого централизма, правящие элиты Рейха веками следовали наднациональному принципу, основанному, тем не менее, на глубинных тенденциях федерализма. Рейх означает прежде всего этнический плюрализм, но в рамках твердого политического единства. Однако, идее Империи народов Европы необходима новая иерархия ценностей, причем таких ценностей, которые бы резко отличались от нынешних либеральных ценностей. В нынешней эгалитаристской, меркантильной системе, где поклоняются деньгам, и торжествует унылое однообразие людей и культур, слова «идея Империи» звучат как оксюморон.  

Но идея имперского Рейха – это ещё и достойный ответ на политическую угрозу. Тысячу лет назад только имперская идея смогла противостоять гуннам, монголам и туркам. В XVII веке, если бы не было имперской идеи, если бы не было европейского принца Евгения Савойского, то сегодня бы доктор Сунич говорил бы на другие темы, и звали бы его Али или Мохаммед.

Каков смысл так называемой «независимости» Хорватии, Литвы или Германии, если все страны Запада, без исключения, более не обладают суверенитетом и управляются проконсулами из США, еврокомиссарами и анонимными банкстерами? (банкир+гангстер).

Хорошая новость состоит в том, что существующая система уже умирает. Эксперименты с абстрактными догмами мультикультурализма провалились, надежда на экономическое развитие в этнически безродной среде не оправдалась. Текущие события в Европе и США показывают, что либеральный эксперимент уходит в историю, и этому существует множество эмпирических доказательств. Как типично для умирающей системы – патетически твердить о своей «непогрешимости» и «вечности»! Как типично с умным видом рассуждать об «истинности и непогрешимости», когда система распадается на части! За свою историю Запад бессчетное количество раз испытывал самоуспокоенность и самодовольство, выдавая желаемое за действительное. Нынешняя правящая элита ЕС в своем самодовольстве объявила «конец истории», фальшивый по своей сути. Это напоминает мне состояние умов политического класса ГДР или коммунистической Югославии, как раз перед их коллапсом. Летом 1989 года в ГДР еще полным ходом проходили митинги и демонстрации, во время которых коммунистические бонзы вещали с трибун о «незыблемости коммунизма». Через несколько месяцев Берлинская стена рухнула, а коммунистическая система – умерла. Сегодня правящий класс Запада, а точнее – ЕС, очень слаб, знает о своей слабости, но не может это открыто признать. Элиты не знают, куда идти. Нас же всех интересует, когда будет объявлено чрезвычайное положение, и кто именно объявит его. При чрезвычайном положении наш нынешний политический дискурс обретет другое значение. Возможно, что орала перекуют в мечи.

Перевёл с английского Д.М.

Ссылка: http://cytadel.org/articles/budushchee-evropejskikh-narodov

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner