April 17th, 2015

СОКІЛ

Андрей Васильев: Крымчане показывают в последний год прекрасный пример цивилизационного сброса

Оригинал взят у falangeoriental в Андрей Васильев: Крымчане показывают в последний год прекрасный пример цивилизационного сброса

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_17.html

Есть среди ученых-антропологов такое заблуждение, что если изучать пигмеев, а также племена Австралии и Огненной земли, которых не коснулась неолитическая революция, то можно узнать, какими были наши предки.

Но тут я полностью солидарен с профессором Зубовым, который утверждает, что ментальные модусы тех, кто шел путем эволюции и изобрел обработку бронзы, металла, колесо, водопровод, печатный пресс, паровой двигатель, компьютер, космический корабль и тех, кто добровольно остался на уровне архаики каменного века, изначально были различными.

Крымчане показывают в последний год прекрасный пример цивилизационного сброса. Они добровольно отказались от многих благ «загнивающей» цивилизации в надежде, что это вернет их в золотой век, предшествовавший капиталистическому грехопадению.

Таким образом, антропологам нужно изучать не дикарей Амазонки, чтобы понять, какими были наши предки, а изучать современных крымчан, чтобы понять, почему дикари Амазонки добровольно остались в каменном веке.

«Я понимаю, что вам - молодым (хотя какой я молодой – скоро пойду на пятый десяток?) плохо, а зато нам пенсионерам так хорошо при России стало здесь доживать последние годы», - сказала мне на днях одна образованная и хорошая пенсионерка.
СОКІЛ

Андрей Пионтковский: Владимир Ярче Тысячи Солнц – самый опасный пришелец в истории нашей цивилизации

Оригинал взят у falangeoriental в Андрей Пионтковский: Владимир Ярче Тысячи Солнц – самый опасный пришелец в истории нашей цивилизации

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/03/blog-post_53.html

... Бесспорным положительным результатом Карибского кризиса было ответственное поведение американских и советских руководителей в ядерной сфере в течение последующих десятилетий. Пережившие опыт чуть не оказавшегося Судным дня 27 октября 1962 года, они никогда более не прибегали к ядерному шантажу друг друга и не приближались к краю пропасти. Бывало, впрочем, всякое. Советские зенитчики сбивали американские самолеты над Ханоем. Одним из них, кстати, управлял попавший в плен сын командующего Тихоокеанским флотом США лейтенант Джон Маккейн. Но в то же самое время Брежнев и Никсон договаривались в Кремле о ядерном разоружении. В 1980-е годы, наоборот, американцы поставляли "Стингеры" моджахедам, что фактически решило исход афганской войны. А в Женеве шли советско-американские переговоры о ядерных ракетах средней дальности.

Но пришли совсем иные времена, и затряслись в сатанинском хохоте "Тополя" и "Искандеры". Дрезденские майоры и питерские мэрские письмоводители, благодаря воле случая и бешеной энергии Березовского оказавшиеся во главе громадной страны, активно занялись вопросами ядерной стратегии. Чем же поставленный над страной в канун ХХI века смотрящий оказался потенциально опаснее Сталина и Хрущева ?

​​Ну, например, тем, что постсоветская политическая конструкция намного примитивнее, чем коммунистическая. В ней нет системы страховки против безумия первого лица. Нет Политбюро, которое способно было в критический момент схватить за руку – товарища Хрущева или за горло – самого товарища Сталина. Но прежде всего тем, что, несмотря на все его понты, несмотря на все его бахвальство, затеянный "хорошим Гитлером" гибридный крестовый поход "Русского мира" против Запада замешан на глубочайшем комплексе неполноценности, на осознании того, что ни в чем содержательном конкурировать с Западом Россия органически не способна. И это мучительное унизительное чувство, которого при всей исторической фарсовости коммунистических вождей и в помине не было ни у Сталина, ни у Хрущева, эта психопатология "человека из подворотни" характерны не только для нашего национального лидера, но и для всей постсоветской "элиты".
Поражение в холодной войне, а главным образом – четвертьвековое разграбление собственной страны перевело эту "элиту" из суперлиги в лучшем случае в первый, если не во второй дивизион мировой политики. И этот статус воспринимается очень болезненно, как чувствительный удар по персональному эго. Да, конечно, все они, от нефтегазовых генералов до интеллектуальной обслуги из Совета по внешней и оборонной политике, материально очень неплохо устроились, как и представить невозможно было в Советском Союзе – сплошь долларовые миллиардеры и мультимиллионеры. Сыновья и внуки – все в западных университетах и компаниях. Но не случайно же вся эта грязь в шелковых чулках непрестанно вещает о своей уникальной и высочайшей духовности, которой у меркантильного упаднического Запада нет ни ***. Мало им материального благополучия.

Величия, величия и еще раз величия жаждет российская политическая "элита"! Увы, нет ни малейших объективных признаков этого величия – ни в степени влияния России на тенденции мирового развития, ни в показателях ее экономического и технологического роста, ни в уровне жизни, образования, здоровья (в том числе психического) окормляемого этой элитой "народа".

Но самая выдающаяся посредственность нашего политического класса нашла свой путь изгоя к величию, свой способ заставить обратить на великую Россию внимание всего этого надменного, будь он трижды проклят, цивилизованного мира. Путин позаимствовал рецепт у потомственного диктатора Ким Чен Ына: ядерный шантаж, угроза превратить партнеров в радиоактивный пепел.

В этой патологической версии величия, если ее последовательно эксплуатировать, заложены, однако, две фундаментальные проблемы. Во-первых, Великий лидер должен приобрести соответствующую репутацию. У него уже есть справки от канцлерин Меркель и от показательно казненного Немцова. И, наконец, российский лидер сделал шокирующее чистосердечное признание на камеру в cкандальном российском римейке "Триумфа воли". Да, он бы использовал бы ядерный арсенал, возникни в спецоперации возвращения Крыма в родную гавань осложнения.

Во-вторых, шантаж может сработать один раз, два раза, несколько раз. Он уже срабатывает: Меркель вместе с Олландом примчалась в Москву с мирными инициативами; Обама не решается продать Украине противотанковые ракеты. Но Запад не может бесконечно отступать перед вежливыми "зелеными человечками", размахивающими ядерным ломом (в Украине, в Прибалтике, далее везде). Когда-то – и скорее раньше, чем позже – Запад упрется, и шантажисту придется за базар ответить и нажать кнопку.

Но об этой возможности позаботился духовный наставник, председатель Синодального отдела по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными учреждениями, проректор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, декан факультета Православной культуры Академии ракетных войск стратегического назначения им. Петра Великого, сопредседатель Церковно-общественного совета по биомедицинской этике Московского Патриархата протоиерей Дмитрий Смирнов. Мы с протоиереем в некотором смысле коллеги. Он – эксперт по православной ядерной стратегии. Вот чем был обеспокоен декан факультета Академии ракетных войск стратегического назначения еще несколько лет назад: "Мы привыкли, что Россия большая, Россия сильная, Россия великая, что у нас полно ядерных кнопок, вообще весь мир мы можем уничтожить. Это да, в принципе, это возможно. Но у нас нет теперь таких людей, у которых хватит мужества, чтобы нажать эти кнопки – народ измельчал духовно".

И какой же это национал-предатель в Министерстве обороны назначил в свое время такого человека главным духовником наших ракетчиков? Сдается, что ему все-таки удалось за последние годы вместе с фашиствующим попом Тихоном Шевкуновым преодолеть духовное измельчание народца и воспитать, по своему образу и подобию, по крайней мере одного маньяка, оказавшегося в непосредственной близости от ядерной кнопки. Владимир Ярче Тысячи Солнц – самый опасный пришелец в истории нашей цивилизации. Он одержим идеей "Русского мира", закомплексован, боится потерять власть, у него букет соматических и психических расстройств, и – в богоспасительном понимании отца Дмитрия – он не измельчал духовно.

http://www.svoboda.org/content/article/26921530.html
СОКІЛ

Фёдор Мамонов: Вата против "Православной Спарты"

Оригинал взят у falangeoriental в Фёдор Мамонов: Вата против "Православной Спарты"

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/03/blog-post_31.html

Чем мне нравятся ватники – это их предсказуемостью. Болгары решили не посещать шабаш 9 мая? Нате вам говна на лопате… вернее «разгромную» статью о болгарских союзниках Гитлера. Черногорцы указали место россиянским хамам? Статья о «долгих традициях русофобии в Черногории» долго не заставит себя ждать (см. здесь) Сама тема русско-черногорских отношений весьма экзотична, но не беда: пороемся, найдём и заклеймим. Ватник существо обидчивое, настойчивое и въедливое.

Есть, однако, высказывание английского католика-традиционалиста Честертона о Польше, которое можно применить и к Черногории, перефразировав следующим образом: «Моё мнение о Черногории сложилось в результате наблюдений за поносящими её. Я пришёл к одному, на мой взгляд, бесспорному выводу о том, что недоброжелатели Черногории как правило являются ещё и яростными врагами великодушия и мужества».

Этот край, преисполненный рыцарских добродетелей и имевший теократическую форму правления, был после первой мировой войны подмят своей младшей и хищной сестрой Сербией. Именно Черногория, а не Сербия, запечатлела подлинного образ православия на Балканах, дав понять, что ортодоксия – это рыцарское служение и сопротивление до последнего, а не садомазохистский плач по былому величию.

Черногорский национализм ещё в 1930-е гг. выдвинул экстравагантную, на первый взгляд, идею о том, что «настоящими сербами», сохранившими в чистоте кровь и древние традиции, являются черногорцы, сами же сербы – это конгломерат из потурченцев, боснийцев и хорватов, укравший у черногорцев самоназвание. В 1944 год лидер прохорватских черногорских сепаратистов Секула Дрлевич издал сочинение «Кто такие сербы?», на страницах которого настаивал на фатальном различии в менталитете между сербами и черногорцами, а также прямо сравнивал сербов с евреями. В этом лишний раз можно убедиться на примере битвы при Мойковаце, когда на Рождество 1916 года шесть с половиной тысяч черногорцев остановили двадцатитысячную австро-венгерскую армию, прикрывая отступление сербских войск в Албанию. Победитель при Мойковаце, генерал Крсто Попович, после «неожиданной» аннексии своей родины в 1919 году, положил начало «зелёному» движению черногорских партизан-монархистов (сторонники эмигрировавшего короля Николы I), которое дожило до второй мировой войны и оформилось в Ловченскую бригаду – вооружённые силы независимого королевства Черногория (короноваться на трон которой итальянские власти предлагали князьям из дома Романовых).

Очень хорошо черногорский характер, закалённый в противостоянии с турками, французами, австрийцами и сербами, передаёт гимн этой страны, последняя версия которого, между прочим, отредактирована в 1944 году «коллаборационистом» и «расистом» Дрлевичем.


О, светлая зорька моя
Черногория мать родная.
Твоих гор мы дети
И хранители твоей чести

Любим вас горы-скалы
И ущелий пространства
Что никогда не познали
Позорных оков рабства.

И пока маяком для нас Ловчен
И дает единство нам крылья
Быть гордой, быть славной,
Отчизне нашей милой.

Пусть река нисходит волнами
Двум морям навстречу
Чтобы передать океану
Черногория — вечна

Горы, «что никогда не знали позорных оков рабства», завет «быть гордой, быть славной» и реки впадающие в бездонный океанКак всё-таки средневековое, рыцарское православие далеко от того, что проповедуется в приходах Московской Патриархии! Гордость, Честь, Слава – всё это понятия, которые для сергианского слуха звучат страшнейшими ругательствами, «прелестью», «кощунством»… А для такой древней православной земли как Черногория всё наоборот: гордость, честь и слава не только противоречат, но и присущи черногорскому православию.

Также можно вспомнить бодрое стихотворение Пушкина «Бонапарт и черногорцы».

Остаётся только пожелать черногорцам вновь достичь реальной независимости, на этот раз не от басурман, папежников или «братушек», а от бесполого, словно уродец-гермафродит, «Евросоюза».

До «интеллектуальных националистов» своё панславистское «фи» черногорцам успел высказать старец Холмогорий (http://holmogor.livejournal.com/6432229.html). В свою очередь, Черногория занимает определённый пласт в творчестве русского поэта-нонконформиста Алексея Широпаева: http://shiropaev.livejournal.com/39335.html, http://shiropaev.livejournal.com/97232.html).
СОКІЛ

Nestor Pilawski: «Русская весна» — это весна без солнца, русский фашизм — это фашизм за вычетом сти

Оригинал взят у falangeoriental в Nestor Pilawski: «Русская весна» — это весна без солнца, русский фашизм — это фашизм за вычетом сти

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/nestor-pilawski.html

Все-таки нет в России никакого фашизма. По крайней мере, в эстетическом понимании, а, если исходить из императивного «фашизм как стиль», то вообще ни в каком. Ну, вот хотя бы по одному такому признаку: в Германии 1933-45 гг. легко было повстречать на улице красивую белокурую бестию со свастикой на рукаве, а попробуйте повстречать в Москве симпатичного дегенерата с георгиевской ленточкой — не получится, одни уроды. Дело в том, что агрессия вообще не ложится на русские лица красиво. Вот, например, тупые альфа-самцы из числа представителей кавказских народов — сплошное загляденье: орлиный профиль, плотоядные губы, глухая, кровавая ночь в глазах, хищная животная грация в движениях. Немцам когда-то шло интеллектуальное насилие, методичная и холодная агрессия. У монголоидов бывают красивые бесчувственные «чингисхановские» лица. Про африканцев и говорить не стоит — их обличья лютый огонь борьбы превращает в маски богов: нет алчнее, красивее и выразительнее насильников, повстанцев и борцов за свободу, чем негры. Понятно, что перечисленные народы хороши не только в агрессии, но она, в том числе, выходит у них качественно, визуально безупречно. В России же правые радикалы, да и просто агрессивные уличные кретины обычно похожи на взбесившихся кабанов: кособокие и неуклюжие, либо громилы с мясистым загривком и затуманенным гаснущим взором, либо тщедушные уродцы, опять же, с характерным почвенническим выражением глаз.

Какие русские красивы — тоже известно! Это аленушкины иванушки, алеши карамазовы с задумчивым взглядом, мягким голосом и гибкими позвонками, русые хворостиночки, инфантильные вьюнки. Их страсти и идеи взрываются слезами, битыми сервизами, дурацкими экстазами, иногда раскаянием, порой эмиграцией, часто тюрьмой, а чаще всего медленным и нервным умиранием в объятиях бытовой тетки с борщом. Спектр от «русских мальчиков Достоевского» до «тургеневских юношей». Именно этот типаж в русском исполнении, как правило, безупречен.

Московия с тех пор лишилась онтологически обоснованного (эстетически проверяемого) христианства и осталась с его адским симулякром, который сегодня именуют «скрепами духовности».

Между прочим, Мартин Хайдеггер считал, что «красота есть способ, каким бытийствует истина». Эстеты захотят не согласиться, но, во-первых, для него истина — совсем не то, чем она представляется всем остальным, а, во-вторых, раз уж мы говорим о фашизме (точнее, о нацизме), к Хайдеггеру точно стоит прислушаться, он в этом разбирался. Фашизм, при всем его антигуманном посыле и миллионах невинных жертв, надо признать, был явлением органичным, в художественном и в стилистическом отношении достаточно высокоорганизованным. К путинизму такие определения даже близко не подходят. Если лицо нацизма — чудовищно, но сами нацисты в этой чудовищности завораживающе эстетичны, то наши черносотенцы — это настоящее бедствие физиогномики. Забавно, но лица большинства российских младоконсерваторов и фашистов немцы могли бы использовать только в качестве фотографического приложения к пропагандистской книжонке «Унтерменш».
И еще забавно, что российские праворадикалы похожи не на немецких нацистов, а на их карикатурный образ, который кропал советский кинематограф до появления Штрилица, то есть, на всех этих бешеных человекозверей, тупых людоедов и других полусказочных персонажей Кукрыниксов. Тут можно было бы углубиться в настоящий (а лучше в лакановский) психоанализ, но не буду размывать тему.

В нашем анализе важна не сама жестокость и агрессия (иначе мы фашизмом будем называть все подряд, включая поведение самцов попугайчика кореллы в брачный период), а то, что именно и каким образом в эту жестокость превращается. В случае нацизма — это строгость, собранность и гипертрофированная четкость, параноический европейский волевой порыв. В случае путинизма в жестокость переходит размытость и несогласованность форм, разухабистый сафроновский «гламур», отвратительный, шизоидный фарш из лубка, совка и православно-монархической травестии.

Развиваться истории по эстетическим законам, то есть, по сценарию, который я выше описал, как раз и мешают все эти ура-пассионарии, хряки с георгиевскими лентами, так называемые русские фашисты, которым фашизм совершено ни к лицу, то есть, не истинные, а ложные, «ложно экзистирующие» фашисты, агенты безобразного. Если представить, что они исчезли, а вместе с ними исчез и репрессивный род разбитных баб с конем-рублем, и остались исключительно жертвенные идеалисты, иванушки-дурачки, мальчики-достоевского, есенинские-колокольчики (ну, а также блаженные, нищие и бомжи — эти роли в России тоже исполняются с точки зрения формы безупречно), то такой русский народ я бы безоговорочно полюбил и признал бы прекрасным. Это, между прочим, было бы подлинным эстетическим национал-хайдеггерианством.

Вообще для того, чтобы спасти мир, нужно не так уж много — нужно просто жить для красоты. Жить-быть для красоты, а не для чего-то другого: ни для родины, ни для смысла, ни для прибыли, ни для справедливости, ни для истины, даже ни для дела, только для красоты
И не спешите считать мою позицию маргинальной, я ведь лишь продолжаю мысль русского классика: красота действительно могла бы спасти мир, если бы мы сначала спасли саму красоту от безобразного, от уродов. Вообще для того, чтобы спасти мир, нужно не так уж много — нужно просто жить для красоты. Жить-быть для красоты, а не для чего-то другого: ни для родины, ни для смысла, ни для прибыли, ни для справедливости, ни для истины, даже ни для дела, только для красоты. И ни в коем случае ни для каких-то других идей, которые всегда используются для того, чтобы укреплять диктатуру уродов. Любая идея, любой концепт могут быть присвоены и всегда присваиваются властью и обывателями. Чего этому лагерю не удалось присвоить, так это красоты. Они пытаются приручить ее искусством, гламуром, модой, но она снова и снова ускользает. Потому что красота совершенно неуловима.

Красота — самая скользкая и сама поверхностная вещь в мире, она — откровенная игра небытия. Делез говорил, что ускользать — революционно. И он был прав: единственная настоящая революция — это революция красоты, а по-настоящему бескомпромиссна в любой революции только красота революционного. Никак не «социальная справедливость», «немецкое единство», «русский мир» и прочая чепуха, а совсем другое — то, что ускользает от идей, то, что просачивается сквозь рвы с трупами, то, что издевательски танцует на обрушенных алтарях смысла. Вот почему очень важно уловить посыл бытия, влезть в правильный кафтан судьбы (а потом вовремя переодеться). Этот кафтан для русских — никак не черная сотня, никак не воинствующий имперский младоконсерватизм, никак не национал-путинизм. Иванушка, не пей из этой лужицы! Ты и так козленочек.

Впервые с русским фашизмом мне удалось столкнуться в студенческие годы, когда я жил в Кыргызстане и учился на журналиста. Скажу честно, произведения Жана Жене, Ежи Косинского и фильм Висконти «Гибель богов» так заинтриговали меня фашистской эстетикой, что я, наивный кыргызстанский юноша, решил посмотреть на парней в черной униформе в непосредственной близости от себя, короче, найти, войти и ощутить. Случай скоро представился: я проходил практику в местном филиале газеты «Аргументы и Факты», и наш редактор Геннадий Павлюк с радостью согласился на журналистское расследование по методу Герхарда Кримшредера. Кримшередер — это известный репортер из ФРГ, который прикидывался то неонацистом, то байкером, то сатанистом, вживался в среду, а потом писал живые очерки изнутри. Сначала я внедрился в местную ячейку НБП. Лимоновцы были страшно далеки от чего-то висконтиевского, хотя, справедливости ради замечу, что какое-никакое эстетическое начало в них присутствовало. Но запомнился мне из них только стареющий панк, который хвастался тем, что когда-то на спор съел кусок говна. Репортаж занял целую полосу или даже разворот, уже не помню, я же пошел дальше, а именно — к ютящемуся в церковно-православном подполье филиалу РНЕ, той самой партии, выходцы из которой нынче беснуются на востоке Украины. Эти люди и впрямь ходили на свои собрания в черной униформе, но от нацистов, описанных у Жене и Косинского, были еще дальше, чем лимоновцы. Как-то, глядя на их рожи, я представил, что вот сейчас вдруг зазвучит музыка Вагнера, и, не в силах удержаться, прыснул со смеху — настолько нелепым было это допущенное в уме сочетание. Мне даже писать было не о чем, разве что о том, как поселковый пономарь (неказистенький мужичонка с противными усиками, которого за пьянство бросила жена) и по совместительству глава баркашовской шайки разоблачил местную кликушу-истеричку как «ведьму-оборотня», — в общем, вышли зарисовки из быта и фольклора семиреченских казаков двадцать первого века. За время общения с ними я так сильно хватанул «русского мира», что потом еще несколько лет не мог отойти. Возможно, их антипример даже был одним из многочисленных факторов, по которым я поспешил в объятия католицизма.

С тех пор и особенно после своего переезда в Россию, наблюдая за «русским фашизмом», я уже ничему не удивляюсь. И меня совсем не удивило, что эти люди, все эти ущербные уродцы и мелкие зоосадисты, так долго мечтавшие пытать и вешать, устраивают нынче в своей Злобнецкой Народной Республике — не удивляет ни степень террора, ни общая безвкусица, сопровождающая их деяния, например, памятник Ленину, на который «ополченцы» скотчем примотали георгиевские ленты и двуглавых орлов.

Одним из ключевых мифов русских фашистов является миф о так называемой загадочной русской душе. Так вот. Созерцая международные и внутрироссийские реалии последнего времени, я, наконец, понял, в чем заключается эта самая загадочность, по крайней мере, на данный момент. Она заключается в парадоксе: Империя Зла есть, а очарования зла нет. Почти вся мировая культура-история-литература и до Байрона и после являет нам отрицательных героев, которые интереснее или глубже положительных, показывает таинственный, вызывающий, а иногда и сверхчеловеческий ореол зла, ну или, на худой конец, его скромное очарование, как в фильмах с Изабель Юппер. Даже коррупция может быть увлекательной, например, в исполнении Вотрена, или, скажем, как при папаше Дювалье на Гаити. Другое дело — российские политические и уголовные хроники: зло есть, зло повсюду, а очарования ни малейшего. Парадокс, загадка. Впрочем, возможно, разгадка ее весьма прозаична. Не зря сравнивают РФ с Мордором. Толкиен — после Льва Толстого самый скучный писатель, какой мне только попадался, у него в равной степени тупы и одномерны как положительные, так и отрицательные персонажи. Первую часть книги, как помню, я еще надеялся, что когда появятся орки и назгулы, станет, если не захватывающе, то хотя бы очаровательно, но ничего подобного не произошло. Мордор оказался утомительным, не различимым, скучным царством, очень похожим на Чевенгур Андрея Платонова, где вместо воли, интриги или прихоти, словом вместо всего того, что наполняет собой порядочное зло, пыхтела и переливалась магма глупых, некрасивых и не интересных существ. Я начинаю подозревать, что фентази — это самый реалистичный жанр, пик соцреализма. В общем, в Империи Зла какое-то совершенно дурацкое зло, не приятное и безыскусное, зло с истекшим сроком годности. И фашизм тоже в России вроде бы есть (все эти «национал-предатели», «русский мир», аннексия Крыма по образу и подобию гитлеровской военной дипломатии), но такой же кривой, кособокий, абсолютно провальный в художественном отношении, такой же дурацкий, как и российское зло. Настоящие российские орки оказались гораздо скучнее и пошлее даже самых низкопробных голливудских боевиков, то есть именно такими, какими их предвосхитил английский зануда Толкиен. «Русская весна» — это весна без солнца, русский фашизм — это фашизм за вычетом стиля, русское зло — это зло без романтики и хорошего вкуса. Сегодняшняя Россия - это русское минус красивое.

Фашизм и коммунизм (той частью, которой последний вещал от имени диалектики и марксизма) — разверзались из европейской воли, вырастали из безосновности на тонкой шее истории, они были безосновательны по отношению к России, даже более безосновательны, чем не постигший ее либерализм. Путинизм же куда основательней, куда проще, это куда более «почвенный», глухой и примитивный режим. Понятия о правах человека, лозунги Третьего Рима и портреты Сталина — все это не органично, но органически уживается в биологическом компосте, в народной грибнице будней. Эта грибница ленива, почти безвольна, при том, что пропитана злобой на клеточном уровне, день ото дня наливается ядом, а все свои рефлексии подчиняет рефлексу — стрелять. В дурном бездумном рефлексе она вполне способна выстрелить ядерным «Сатаной».

В общем, нет в России ни фашизма, ни другого «приличного», построенного по европейским лекалам тоталитаризма, ни даже «нормального», захватывающего Зла. Но это вовсе не значит, что можно расслабиться и обрадоваться. И без всех этих «измов» российские реалии вполне грозят перерасти в крупномасштабную кровавую катастрофу, и реалии эти в своем роде даже похуже, чем приписываемые им «измы» — поскольку остаться могут только руины, и никаких вам висконтиевских ашенбахов и красивых гестаповских чудовищ из Жана Жене и даже никаких хайдеггеров колыхаться за этими руинами не будет, поскольку грядет вовсе не «гибель богов», а гибель уродов. Жаль только, что пыль от галопирующей к саморазрушению цивилизации уродов утопит окрест много прекрасного, и не останется ни «васильков», ни «шакалов», а, может быть, если это будет все-таки не пыль, а «радиоактивный пепел», вообще ничего.

http://syg.ma/@nestor-pilawski/gibiel-urodov
СОКІЛ

Саша Сотник: Миру придется «запачкаться» — хочет он этого или нет

Оригинал взят у falangeoriental в Саша Сотник: Миру придется «запачкаться» — хочет он этого или нет

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_0.html

Время от времени буду неустанно повторять характеристику сложившегося в России режима…

Такого мир еще не знал. Это — беспримесный бандитизм, криминал, захвативший и узурпировавший власть. Идеология проста: «П…ди больше, закапывай глубже. Отжимай все, вали правдолюбцев». То есть, это — не нацизм, это — бандитские дела. Коллективный «Горбатый». И шариками с ленточками его из «малины» не выкурить. У него — все ресурсы страны; все деньги, золото, СМИ, через которые он внедряет в мозг податливого населения бандитские постулаты: «Ты ничего не изменишь, даже не дергайся. А дернешься — не обижайся. Замочим всех». Население запугано.

В силу убожества мозгов, бандо-идеологи попытались проблеять что-то про «русский мир», но тут же утонули в Крымском дерьме — всех этих «распрекрасных санкционных последствиях».

У Гитлера была идеология. Нацизм. Арийцы — высшая раса. Плюс — Вермахт.

У Путина — бабло, на которое молится вечный «Лох-терпила», и которое имеет тот, кто предан «лично Михал-Иванычу».

Армия у Путина очень слабая и деморализованная. Есть, правда, ракеты. Все эти «Буки» и «Искандеры», оставшиеся от «совка». А еще — ядерные помои, коих не было у того же Гитлера. Есть и АЭС, которые работают на последнем издыхании — так что можно пошантажировать еще и «нестабильным мирным атомом»… Он и шантажирует…

Мир столкнулся, с уникальной формой бандитизма. Никогда еще одна седьмая часть суши не оказывалась в руках террористов — вместе со всеми ресурсами и многомиллионным населением.

И изнутри эту проблему не решить.

Миру придется «запачкаться» — хочет он этого или нет. Причем, чем дольше он будет тянуть, тем больше кровавой грязищи оставит после себя путинская кодла…
СОКІЛ

Чем Россия отличается от славянских стран

Оригинал взят у falangeoriental в Чем Россия отличается от славянских стран

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_5.html

Исторические факты могут помочь понять, почему Россия "выбивается" направлением развития от остальных славянских стран.

Практически все русские города Центральной России, которые имеют более 500 лет истории, имеют финно-угорские названия. А это намного серьезнее для исследования, чем названия рек, поскольку означает, что в этих городах жило население с соответствующим языком. Простое исследование карты Центральной России поможет понять этот факт.

Например, город Рязань был племенным центром этнографической группы мордвы – эрзи, и сначала назывался Эрзянь.

Город Коломна имеет целый ряд гипотез о происхождении своего названия, тем не менее, все они в переводе с финно-угорских языков означают: "рыбная река", "пограничная река" и т.п.

Город Муром происходит от названия финно-угорского племени мурома и означает "люди на суше".

Город Вологда по общепринятой гипотезе происходит от финно-угорского (вепского) слова "белый", "светлый". От этого же слова походит и название реки Волга.

Город Суздаль, упомянутый впервые в 1024 году, очевидно, происходит от финно-угорского слова "девы".

Город Кострома, как и соседние Толшма, Тотьма, Вохрома, также происходит из финно-угорских языков, в которых последний слог "ма" означает "земля" (интересная параллель – современный эстонский остров Саарема).

Город Тверь в древности назывался Тихвер, что с вепского языка переводится как "тихая, густая вода".

Вблизи до сих пор существует река и озеро Тихвера, а также город Тихвин.

Город Кижи с карельского языка переводится как "игрища".

Город Клязьма с языка мордви-эрзи переводится как "широко ползти".

Город Можайск с того же языка переводится как "неглубокое место".

Город Валдай переводится с северных финно-угорских диалектов как "светлый, белый".

Город Симбирск до 17 века носил название Синбирск, что с мордовского переводится как "зеленые горы".

Город Каргополь с карельского языка переводится как "медвежья сторона".

Касательно названия русской столицы, то самыми популярными являются гипотезы, которые выводят название Москвы по аналогу с другими финно-венгерскими названиями – Протва, Кушва, Лисьва, Сосьва, Нева, Колва, Силва.

Русский историк Ключевский утверждал: "У одной Камы можно насчитать 20 притоков, которые имели такое окончание. "Вa" по-финнски значит вода".

Правда, в России есть несколько славянских названий довольно старых городов – Ярославль, основанный в Залесской глуши Великим Киевским князем Ярославом Мудрым, и Владимир, основанный в той же глухомани для сбора дани Великим князем Киевским Владимиром Мономахом.
СОКІЛ

Василина Семочко: Почему россияне - это не нация и даже не этнос

Оригинал взят у falangeoriental в Василина Семочко: Почему россияне - это не нация и даже не этнос

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_6.html

«Русский» або ж «росеянин» (грань между понятиями специально даже не стирается операторами, а делается неопределенной) не является русским сам по себе, как эстонец, англичанин, украинец или зулу. «Русский» в российском исполнении является единственной в мире относительной национальностью, а не абсолютной. Можно быть более или менее россиянином. Смотря, для чего тебя призывает в данный момент руководство заправки.

Если рыжая и беспутная паства св. Патрика находит друг друга в любом месте планеты по каким-то неведомым излучениям (то ли по запаху пива, то ли по грохоту риверданса), то «русские» имеют пойнты национальности, работающие исключительно в родной локации этой игровой расы. И если ты в одном месте и времени совершенно "русский", то не факт, что будешь настолько же "русским" в другом месте.

Ты «зауральский гном» - значит, имеешь плюс десять к броне в родной локации типа Челябинска, зато теряешь двадцать к харизме в Москве. «Ты, конечно, ватный пидарас, но не настолько, чтобы мы тебя пустили в наш гей-клуб». Зато московский эльф в Сибири утрачивает свои +10 к меткости и чоткости, и его пи*дят на обочине, потому что «Сибирь – не Россия». Все эти «чары» нормально общаются в информационном пространстве, как равные, но ни одного московского метрополитеновского мусора "российскость" тывинца не наебет. Он попал в чужую игровую локацию, и палится в ментальном эфире тогда, когда рассматривает, крутя плосконосой нерусской башкой, схему метрополитена. А к нему с четырех концов вестибюля метро уже хищно двинулись гардианы национальной чистоты в полицейской форме.

Бурят – вполне россиянин, чтобы сгореть в танке, но бурятка – не вполне россиянка, чтобы стать «Миссис Петербург». Шойгу – вполне россиянин, чтобы быть министром обороны, но тывинцы недостаточно россияне, чтобы тывинский полковник стал генерал-майором раньше иванова или петрова.

Это помогает в быстрой и мягкой реостатной настройке национального самосознания населения Приполярной Африки. Палеоазиатский якут на отдыхе в Турции более «русский», чем поляк, который культурно, генетически и лингвистически более близкий восточнославянскому этносу, чем палеоазиаты. Зато в командировке в Москве якут «чурка е*аная» – при этом он и сам прекрасно понимает свое место в гибкой и размеченной «русскости-россиянскости». И особо на рожон не лезет.

Для того, чтобы крыша у якута от этого не поехала, используется вторая сторона наработки, именуемая «держим друг друга за яйца». Дома у себя якут намного более «россиянин», чем срань-рязань, может называть белолицых заброд «русскими свиньями» и даже сколоть с фасада русского театра им. Пушкина слово «русский», а напротив главного православного храма поставить кумирню Девяти Богов. И якутские менты могут точно так же у себя втоптать в говно белого зайду, как их коллеги из московского метро. Жаловаться? Ну, если у тебя девять жизней, попробуй...

При этом русские функционеры в Якутске будут выбегать навстречу журналисту «КП» с шипением: «Зачем вы лезете в наши дела? Мы без вас разберемся! Никто нас не унижает! Уезжайте отсюда!» Рядом стоят гыгыкающие якуты. Они все понимают. Это не ваша локация, московские свиньи.

Ручечку реостата крутим, и расширяем границы "русскости" по мере необходимости. Если Родина скажет надо - русским будет даже чукча. Добавляем трохи россиянства - и вот уже буряты полезли в танки воевать с бендеровцами.

Методика старая, еще имперская. Именно поэтому, кстати, все инородцы, более-менее чистые на лицо, когда-то ломанулись записываться в «русские». Ну, а те, кого явно выдает эпикантус – те могут вполне свободно самоутверждаться в рамках национальных образований, выбивая случайно попавшимся на улице москалям глаза без эпикантуса. Власть отнесется к этому с пониманием и особо не будет возмущаться. Гном в своей локации - значит в своем праве.

Союз проклятых и униженных, где каждый горд тем, что цепко держит другого за яйца.

***
Так оно и работает. Мерзкий и нечеловеческий союз ксенофобов, вынужденных уживаться на одной территории, и уверенных в том, что если степень межнациональной напряженности у них возрастает даже внутри «россиянской общности», то за границами РФ их вообще должны жрать на месте, прямо на вокзале, вместе с детьми и чемоданами. А не жрут только потому, что у них есть немножко наивных денег, которые они привезли, спрятав в носок, чтобы спасти туристическую индустрию Барселоны.

Спаянные одной злобой, скованные одним бредом.

Декларируемое официально равноправие «народов российских» и игнорируемая официально региональная ксенофобия составляют комплементарную пару. Одно без другого не работает. Бурята бьют в Москве, потому что он косорылый, москвича бьют в других местах, потому что он «руска шошка». Получив по е*альнику в Белой России, чурка утешается дома, разбивая белые е*альники. В этом справедливость и нерушимость союза народов России.

Каждый раз все стороны при этом кричат «Слава России» и размахивают розой местной футбольной команды. Все это укрепляет страну рабов. Городские рабы ненавидят деревенских, деревенские из эргастулов ненавидят городских. «Кжи» и «джи», элои и морлоки – одним словом «россияне». Хотя, собственно, общего у них только то, что они могут спариваться перекрестно.

Но баланс соблюдается, заправка работает. Каждый хорош на своем месте – гоблин в мастерской, гном в шахте, эльф в офисе. Всем сидеть по местам, пока с Башни не раздастся трубный звук, объединяющий запеклых ненавистников в одну армию. Потому что если такой ужас творится ежедневно в доме – то какой же ужас находится за его порогом? Неужели чуждый абсолютно американец будет относиться к буряту лучше, чем питерский соотечественник? Да этого быть не может!

В итоге, охрана страны-заправки денег не получает, но всегда наготове, поджимаемая за тестикулы страхом. Привыкшая себя, в своей звериной первобытной косности и жестокости считать "нармальными пацанами", ей даже страшно думать о том, на что способны чужие "ненармальные пацаны". Так, наверное, черти боятся попасть в плен, потому что страшнее котлов со смолой им даже трудно что-то представить.

***
Искусственно сконструированная нация «россияне» определенной позиции на этнической и государственной карте не имеет. Ничего, по сути, не обозначая, кроме гражданства РФ, при необходимости она натягивается на диаспоры «русскоязычного населения», проживающего за границей, или сжимается до размеров «титульного».
СОКІЛ

Владислав Бачинин: Увертюра Босха, или Зачем нужна Реформация?

Оригинал взят у falangeoriental в Владислав Бачинин: Увертюра Босха, или Зачем нужна Реформация?

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_13.html

•    Эпическая мощь духовной брани
•    Материал, с которым предстояло работать Божественному Скульптору
•    Босх и Брейгель как живописная увертюра к Реформации
•    Из «осени средневековья» в весну Реформации
•    Отчего они так некрасивы?
•    Мир Босха, где Бог «умер»
•    Визуальная теология зла

Эпическая мощь духовной брани

Библия содержит бесчисленное множество свидетельств высокой продуктивности метафор. Когда Бог говорит устами пророка: «Меня, источник воды живой, оставили и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды» (Иер.2.13), то смысл Его слов врезается в человеческое сознание под нажимом образов - вода, источник, водоём.
Маленький ансамбль  из метафор неиссякаемого источника и иссохнувшего водоёма делает ненужными длинные рассуждения. Он мгновенно обнажает суть различий между Богом и лже-богами. Мысль, окрылённая метафорой, заряженная воображением, легко взлетает на вершину понимания, куда иной раз трудно вскарабкаться разуму, опирающемуся только на логику и рациональность.
Фундаментальные мироописательные метафоры – это не только выразительные языковые средства, но и важные инструменты мироосмысления. Так, метафора драмы играет роль не столько изобразительную, декоративно-украшательскую, сколько маркирующую, смысло-указующую, познавательную. Она не просто рождает в нашем представлении о Реформации дополнительные смысловые нюансы и оттенки, но берёт на себя ключевые объяснительные функции, выступает инструментом анализа и позволяет структурировать сложное явление-процесс по новым основаниям. В результате объявляются новые познавательные ракурсы, незримое становится очевидным, высвечиваются нетривиальные содержательно-смысловые грани, прежде остававшиеся в тени, раздвигаются рамки интерпретационных возможностей, подключаются всё новые ресурсы образного мышления и  творческого воображения. В общей картине Реформации обретают зримость, выпуклость,  стереоскопичность такие черты и свойства, которые далеко не всегда можно разглядеть сквозь «узкую щель рассудка».

Когда мы воспринимаем Реформацию как творческое произведение Божьего искусства, как захватывающую драму духовной брани, нам уже не грозит непонимание природы неисчислимых противоречий и конфликтов, сопровождавших это событие. Метафоры защищают нас от недоумений и огорчений перед разгулом темных страстей, грозивших затушить Божий пламень. Ведь это историческая драма! А в драме всё как в драме: дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца человеческие. Перед эпической мощью этой реальной драмы, являющимся невероятно сильным доказательством бытия Божьего, бледнеют вымышленные эпосы «Божественной комедии» Данте и «Человеческой комедии» Бальзака.

Материал, с которым предстояло работать Божественному Скульптору

Материал, который предстояло обтёсывать резцу Божественного Скульптора, не отличался приглядностью. Состояние веры и нравов было катастрофическим. Нравственное падение папского Рима началось задолго до Реформации. Двумя веками ранее, у Данте (1265-1321) уже имелись все основания  назвать римскую церковь «помойной ямой крови и грязи, на радость сатане». Те стратегии, которых придерживалась римская курия накануне Реформации, выглядели как открытое возвышение сакрального (того, что сами люди объявляют святынями) над трансцендентным (того незримого Божьего, что свято само по себе). Игнорируя исходный принцип  онтологического приоритета Божьего над человеческим, она  в своих повседневных практиках фактически ставила папу, который был всего лишь обычным человеком из плоти и крови, выше Господа Иисуса Христа.
И потому не удивительно, что всё отчетливее обнаруживалась депрессивная динамика общего духовного оскудения. Распространялось равнодушие к евангельским ценностям. Неуёмное властолюбие и непомерная алчность служителей вводили церковную жизнь в тупик невиданного духовного помрачения и омертвения. Множество людей переживали экзистенциальные катастрофы, оказывались на краю голодной духовной смерти.
Библейские истины, христианские ценности перестали восприниматься всерьёз значительной частью церковников и мирян. Религиозное сознание становилось всё более аморфным, индифферентным, рыхлым, не способным оказывать сопротивления ни языческим предрассудкам, ни атеистическим влияниям. При этом теряли свою силу не Христос и христианство как таковое, а те внешние формы церковно-католической сакральности, которые доминировали в Западной Европе.
На волне этого депрессивного процесса на культурно-историческую авансцену стали выдвигаться новые люди, олицетворением которых, их «сексимволом» (секулярным символом) в скором времени станет легендарный, современник Лютера, полумифический доктор Иоганн Фауст, расторгший завет с Богом, заключивший договор с дьяволом, отдавший  тому во владение свою душу и судьбу.
Церковные иерархи Рима являлись, как сегодня сказали бы, «эффективными менеджерами». Они не только изыскали невиданный источник дохода в виде индульгенций, но и наладили систему их бесперебойного сбыта по всей Европе. Она просуществовала несколько веков, меняя лишь внешние предлоги для повсеместных поборов. Так, во времена Лютера главным стало объяснение, будто все деньги, вырученные от продажи индульгенций, идут на строительство собора св. Петра в Риме.
Папскому Риму принадлежали огромная власть и неисчислимые богатства. Никто не мог сравниться с ним авторитетом и могуществом. Но члены римской курии демонстрировали не спокойное достоинство величавых и мудрых иерархов, а беспокойную озабоченность корыстолюбцев, радеющих прежде всего о своих земных интересах. Они вели себя как бесцеремонные мздоимцы и суетливые охотники за удовольствиями. Их манили все возможные и невозможные наслаждения, притягивали соблазны разгульной и преступной вседозволенности. Об этом красноречиво свидетельствуют истории жизни современников Лютера - папы римского Александра VI (1431-1503)  и его сына, кардинала Цезаря Борджиа (1476-1507), главного героя трактата Н. Макиавелли «Государь».
Гедонизм, моральная распущенность, коррумпированность, неразборчивость в средствах стали неотъемлемыми чертами поведения большинства иерархов римской церкви. И всё это прикрывалось внешними формами пышной сакральности и разнообразными жестами лицемерного благочестия.

Босх и Брейгель как живописная увертюра к Реформации

Если мы пожелаем, чтобы перед нами воочию предстала аристотелевская материальная причина , взывавшая к Богу о необходимости Реформации, если нам захочется вообразить тот далёкий от нас социокультурный мир, в котором она когда-то зародилась, а заодно увидеть ту почву, на которой был взращен Мартин Лютер, то лучшее, что можно сделать, - это обратиться к живописным образам мастеров Северного Возрождения. Достаточно будет взгляду погрузиться в живописные пространства картин Иеронима Босха  и Питера Брейгеля Мужицкого,  старшего и младшего современников Лютера. И сразу  возникнет иллюзия собственного присутствия в предреформационном мире, населённом людьми, которых римская церковь оттолкнула от себя. Их духовные силы, таившиеся внутри, так и остались в невостребованном, беспризорном состоянии. Отдалившиеся от Бога, они оказались во власти демонических сил и погрузились в стихию  зла. На их лицах и телах, чудовищно изуродованных грехом, проступают глубокие отпечатки разрушительных пороков. Их фигуры дисгармоничны, жесты судорожны, выражения физиономий безобразны.  Трудно поверить, что в сердцах этих людей осталось место для любви, чести, достоинства.
При их виде, ум, размышляющий над духовной природой Реформации начинает как будто погружаться в  те экзистенциальные водовороты, в которых вращался, захлёбывался и погибал долютеровский человек. Словно разворачивается живописная увертюра, предшествующая мощной симфонии Реформации. В этой жтвописной  интродукции предстают воочию многие из тех «минусов», которые Божественный Автор Реформации начнёт превращать в «плюсы».

Из «осени средневековья» в весну Реформации

Почти сто лет тому назад, в 1919 году голландский культуролог Йоханн Хёйзинга написал в предисловии к своей книге «Осень средневековья»: «Отправной точкой этой работы была потребность лучше понять искус¬ство братьев ван Эйков и их последователей, потребность постигнуть их творчество во взаимосвязи со всей жизнью эпохи» . Мысль исследователя, надеющегося решить частную творческую задачу неожиданно для себя вышла на высокий уровень обощений. Появился замечательный трактат «Осень средневековья» - масштабный аналитический  обзор гигантского периода в истории западной культуры. Из локального интереса к живописному феномену возник панорамный культурологический текст.
Однако опыт Й. Хёйзинги не отменяет возможности и противоположно направленного маршрута, когда мысль, надеющаяся постичь суть чего-то чрезвычайно крупного и важного, обратится к некоему частному культурному феномену. И, если ей будет сопутствовать удача, она действительно усмотрит то, что искала – «небо в чашечке цветка», отражение мира в капле росы, дух эпохи в живописных образах одарённых художников. Именно поэтому часть разгадки тайны лютеровского поворота можно отыскать в творчестве  Босха-Брейгеля.
Зрителя ввергает в изумление нарочито отталкивающая некрасивость персонажей босховских и брейгелевских картин. Но если у Босха мы видим избыток безобразного, то у Брейгеля много комического.
 Человек Брейгеля комичен из-за того, что  махнул рукой на себя как Божье творение, на свои отношения с Богом и решил пожить по своей глупой воле, по своим незамысловатым плотским прихотям. Ему откровенно нравится состояние естественности и  оглупления, в которое он погрузился.
Брейгель – хронологический современник Реформации. Но ему, в отличие, например, от Дюрера, не удалось в полной мере проникнуться духовным пафосом Реформации. Вероятно поэтому его творчество погружено, большей частью, в жизненную стихию того человеческого материала, который только-только начал обрабатываться Божьим резцом. Брейгель стоит между Босхом и Дюрером:  он не так мрачен, как Босх, но не столь одухотворён, как Дюрер. Его живописный мир  оказался тем символическим пространством, где «осень средневековья» готовилась смениться весной Реформации.

Отчего они так некрасивы?

В пребывании персонажей нидерландских художников за чертой эстетического благообразия есть что-то загадочное, не укладывающееся в ячейки привычных художественных стереотипов.  С особой силой эту неблагообразность источают картины Босха. Естественным образом возникает вопрос: для чего он заполнял свои живописные пространства многочисленными представителями уродливой получеловеческой биомассы? Отчего там господствуют какие-то темные, страшные существа, норовящие расправиться с мелкими человекообразными букашками? Видно, что этим букашкам плохо, что они страдают, но их стоны и вопли никому не слышны: холсты и краски не предназначены для передачи того звукового хаоса, который должен царить в живописной преисподней Босха.
Безобразное – один из модусов зла, которым поражено человеческого существования. Это полная противоположность того, что именуют красотой. У Босха прекрасны только художественные формы его картин. Но содержание, пребывающее внутри этих форм отличается изобилием признаков зла, избытком уродливого, низменного, отвратительного, гнусного и т. п.  Если в реальной жизни безобразное производит исключительно отталкивающее впечатление, то в искусстве с ним связан известный психологический парадокс эстетического восприятия. Он заключается в том, что талантливый художник способен изобразить нечто безобразное, будь то вещь, тело, лицо, ситуация с такой степенью мастерства, что зритель испытает противоречивое состояние, в котором отвращение к безобразной сути изображения будет неразрывно связано с чувством восхищения тем мастерством, с которым эта суть облачена в художественно-эстетическую форму.
Откуда берется безобразное? Библия ясно и недвусмысленно говорит о том, как некогда в прекрасный, гармоничный мир, созданный Творцом, безобразное вторглось в виде дьявола-искусителя, принесшего с собой соблазны, грехи, пороки, преступления, болезни и смерть. И всякий, кто не устоял перед дьявольским натиском, приобретает от архиврага  своеобразный знак понесённого поражения. Из-за этого «минуса», прикрепившегося к человеку, то, что могло быть прекрасным и возвышенным, легко превращается в безобразное и низменное.
Не следует забывать, что в христианском сознании безобразие и красота являются лишь следствиями определенного отношения человека к Богу. «Все прекрасно в личности, когда она обращена к Богу, и все безобразно, когда она отвращена от Бога» .

Мир Босха, где Бог «умер»

Мир Босха заполнен разнообразием тех форм зла, которые Карл Барт в своей «Церковной догматике» обозначил словом ничтожное. Оно явлено в самых невообразимых, мыслимых и немыслимых, видах. Но все они свидетельствуют о полной погруженности человеческого существования в грех, о его пропитанности, перенасыщенности грехом сверх всякого предела.
Босх изображает не столько сами нравы европейского мира накануне Реформации, сколько пытается обнажить  суть этих нравов. Зрелища, изображенные им, неутешительны: зло не просто присутствует в человеческой среде, но доминирует, господствует в ней. Это мир, где нет ничего святого, совершенного и гармоничного. Зритель видит царство аномалий, девиаций, уродств, в которые облеклось зло. Оно упорно лезет из всех щелей, подобно опаре из горшка, и растекается по мировому пространству.
Одна из причин нравственного неблагополучия, рокового неблагообразия босхианского мира в том, что в нём нет духа. Он рассеялся, исчез, покинул это вселенское «подполье». Осталась лишь неодухотворенная живая материя, состоящая из существ, при взгляде на которых не поворачивается язык назвать их Божьими образами и подобиями. Это полулюди, которые вытесненили Бога из своего мира, из поля собственного зрения. Потому они были обречены на тяжелейшие антропологические катастрофы, чтобы быть изуродованными ими до неузнаваемости. Они постоянно запинаются о собственную греховность, ничтожность и глупость, об обломки тех смыслов, которые разбросаны вокруг них, запутываются в сетях самообмана и захлёбываются окружающей их тьмой.
Было б полбеды, если бы человек Босха, совершенно свободный от малейших признаков духовности, оставался просто «естественным человеком», погруженным в стихию природных отношений. Но на самом деле всё гораздо мрачнее: главный персонаж картин Босха – это падший человек греха, являющийся носителем тяжелого травматического опыта, погруженный в состояние глубокой духовной депрессии и находящийся в полной власти демонических сил.
Главная  творческая задача, которую пытался решить мастер, была неимоверно сложна: антропология и теология греха, занимавшая его ум, требовала живописного воплощения.  Это был процесс познания, движущийся, как бы, в двойном русле антропологии и теологии: человекопознание становилось одновременно и богопознанием. Это было богопознание от противного. Обнаружилась горчайшая истина: чем дальше Бог, тем могущественнее зло. В сущности, Босху одному из первых удалось изобразить  мир, о котором мечтал Ницше. Это мир, где Бог «умер», и где человек очутился в подчинении у сверхчеловеческих, демонических сил, заместивших «мёртвого» Бога.
Удивительно, но факт: к зрелищам неблагополучного мира, изображенного Босхом, очень даже подходят те категории мироописания, которыми в ХХ веке будет пользоваться Мартин Хайдеггер в своей книге «Бытие и время». Мы видим у Босха почти хайдеггеровское состояние человека - его отчужденность, усредненность, покинутость, тревожность, деморализованность, неприкаянность. Человек Босха так же, как и человек Хайдеггера, втиснут в бытие рядом с другими людьми и вынужден соседствовать с множеством тех, кто ему неприятен. Он вброшен в социобиомассу из угнетённых своим духовным нездоровьем существ, подавленных мизантропией, охваченных страхом и злобой.
Главная черта мира Босха-Ницше-Хайдеггера – богооставленность. Место вытесненного божественного начала занято чем-то невнятным, трудноопределимым, но предельно сумрачным, гнетущим, таящим в себе нешуточные угрозы для остатков того человеческого материала, который еще циркулирует внутри обезбоженного пространства.

Визуальная теология зла

Босх – не мизантроп. Он – художник, чуткий к массовым проявлениям духовной депрессии и склонный к глубоким экзистенциальным рефлексиям по их поводу. Это экзистенциалист до экзистенциализма, осмысливающий религиозно-экзистенциальные проблемы при помощи не философских категорий, а визуальных форм, живописных образов. Его картины – настоящая теология в красках, теология греха. Он – не рационалист, а гений религиозно-эстетической интуиции, мастер-визуалист, пытавшийся изображать своё видение и понимание того, что пребывает не во времени, а в вечности, не в профанном и даже не в сакральном пространствах посюсторонности, а за их пределами, в трансцендентном мире.
Учитывая всё это, начинаешь понимать, что хоррор-эстетика Босха – это, в некотором роде, ключ к пониманию сути европейской Реформации, а Реформация, в свою очередь, служит ключом к постижению глубинных смыслов творчества Босха.
Человек, пришедший в Реформацию, был человеком Босха. Ровно через год после смерти художника, в октябре семнадцатого началась Реформация. 31.10.1517 г. Мартин Лютер прибил плакат с 95 протестными тезисами на церковных дверях в Виттенберге. И этот день стал точкой отсчета начала процесса катарсиса (очищения) и метанойи (перемены ума) человека Босха. Он был брошен Провидением в плавильный тигель Реформации. И в результате многие из тех, кто были обречены погибнуть злой и бесславной духовной смертью, были переплавлены, очищены и возрождены для новой жизни, свободной от власти демонов.
То, что переживают, через что проходят персонажи Босха, - это, по сути, глубокий кризис того типа католической сакральности, в который облеклось христианство середины второго тысячелетия. В этом кризисе есть немало черт, которые сближают его с нынешним духовным кризисом христианства, едва сдерживающим брутальный натиск враждебных сил. Оба кризиса, несмотря на разделяющую их историческую дистанцию в пять веков,  сходны по своей сути. И депрессивные реакции человеческих существ тоже сходны.
Если духовный кризис времён Босха разрешился Реформацией, то современный духовный кризис тоже, рано или поздно, найдёт для себя соответствующие формы разрешения. Какими они будут, мы не знаем. Но, похоже, что исторический цикл, начатый Реформацией и заряженный её духом, подходит к своему завершению.

Бачинин В.А., профессор,
доктор социологических наук
(Санкт-Петербург)
СОКІЛ

Владислав Бачинин: Европейская Реформация как произведение искусства (Правомерность теологических ре

Оригинал взят у falangeoriental в Владислав Бачинин: Европейская Реформация как произведение искусства (Правомерность теологических ре

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_2.html

Peter Vischer d. J.: Allegorie auf den Sieg der Reformation. Federzeichnung, 1524

•    Эстетические пропорции Реформации
•    Гегелевский метод исторического эстетизма
•    Якоб Буркхардт: государство как произведение искусства
•    К.С.Льюис: средневековая модель мира как произведение искусства
•    Х. У. фон Бальтазар: мир как симфоническое произведение
•    Восстановление эстетической справедливости
•    Каузальная тетрактида Аристотеля и Реформация
•    Реформация – произведение драматического искусства
•    Познавательные ресурсы метафорического мышления

Эстетические пропорции Реформации

Лютеровская Реформация XVI века оказалась чрезвычайно влиятельной духовной силой, чьё действие на просторах европейских социальных и культурных ландшафтов существенным образом изменило их вид.
В последующие века на Реформацию и произведённые ею перемены смотрели с самых разных точек зрения – исторических, богословских, философских, морально-этических и др. При этом оставалась одна позиция, с которой её почти не рассматривали. Это эстетическая точка зрения. Между тем, она небезынтересна и позволяет добавить к общей картине экстраординарного исторического события несколько новых, отнюдь не лишних штрихов.
Каждому, кто попытается двинуться по пути интеллектуальной реконструкции феномена Реформации и воссоздать его смысловые пропорции, вряд ли удастся обойтись без эстетических критериев. Эти пропорции просто обязаны будут подчиниться эстетическим требованиям. В противном случае вместо стройных и привлекательных культурно-исторических построений можно получить уродливую теоретическую химеру из громоздящихся смысловых фрагментов, плохо пригнанных друг к другу. И гуманитарному сознанию будет неприятно и затруднительно иметь дело с теоретической конструкцией такого рода.
Если допустить, что Реформация действительно является художественным произведением, то тогда возникает ряд резонных вопросов. В чем суть этой  художественности? Где она начинается и где заканчивается? Из чего складывается? Куда устремлена? Как и какими силами движется? И т. д. и т. п.

Гегелевский метод исторического эстетизма

В желании прибегнуть к эстетическим ресурсам гуманитарного знания нет ничего странного и неуместного. Гуманитарии всегда любили и умели пользоваться эстетическими критериями при выстраивании своих теорий. Известно немало видных аналитиков, которые пытались рассматривать отдельные фрагменты социально-исторической реальности в качестве произведений искусства. Достаточно сослаться на несколько примеров.
Так, немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих  Гегель использует в своих лекциях по философии истории словосочетание «политическое художественное произведение». Он прилагает его к  государству, то есть к предмету, казалось бы, не предназначенному для эстетических оценок. Философ рассуждает о типе античного греческого государства-полиса и говорит, что его демократические структуры демонстрировали «прекрасную телесность». Мол, даже рабство не мешало грекам. Напротив, оно способствовало утверждению «прекрасной демократии». А благодаря ей развивались пластичные, целостные характеры граждан. Греческий дух блистал нравственной красотой, крепостью, зрелостью и многими политическими доблестями.
 Древние Афины, согласно Гегелю, были не просто городом, а настоящим «политическим художественным произведением», где у гражданина имелись великолепные возможности развиться в «художественное произведение свободной индивидуальности».

Якоб Буркхардт: государство как произведение искусства

Во второй половине XIX века по стопам Гегеля двинулся швейцарский историк культуры, профессор Базельского университета Якоб Буркхардт (1817-1897). В его труде «Культура Возрождения в Италии»  (1860) предметом исторической эстетизации стали уже не античные полисы, а итальянские государства эпохи Ренессанса. Ряд их них он также назвал «произведениями искусства».
Сказались, вероятно, личные художественно-исторические пристрастия ученого.  Буркхардт любил искусство и имел склонность к эстетическому оформлению своих восприятий реальности. А поскольку прошлое интересовало его больше настоящего, то обращенная в прошлое, ретроспективная эстетизация отдельных исторических реалий стала для него одним из методов осмысления социокультурной жизни Европы. Он увидел в средиземноморских ренессансных государствах социально-политические институты, чья жизнь определялась прежде всего состоянием их культуры.
Ни Гегель, ни Буркхардт не оставили нам развернутых концепций государства как произведения искусства. Их рассуждения не поднялись выше уровня красивой, интригующей метафоры. Они ограничились всего лишь общими историко-культурологическими декларациями. Но их попытки не остались незамеченными.
Самое удачное в позиции Гегеля-Буркхардта – это высказанная идея, набросанный ими теоретический эскиз метода эстетической ретроспекции. Данной идее невозможно отказать в продуктивности, поскольку она позволяет рассматривать не только государство, но и самые разные социально-исторические структуры и процессы в свете эстетических критериев. Однако для этого требуется добротный теоретический инструментарий, чувствительный к эстетическим свойствам духовных и материальных форм социально-исторической жизни.
Впрочем, далеко не всем благим намерениям на этом пути дано осуществляться. Когда в начале XXI в. философы Москвы и Петербурга задумали произвести коллективный мозговой штурм темы «Государство как произведение искусства» (Государство как произведение искусства. 150-летие концеции / Ин-т философии РАН; Московско-Петербургский философский клуб; Отв. ред. А. А. Гусейнов. – М.: Летний сад, 2011), да еще попытались приложить её к российским реалиям, то общий познавательный результат этой акции оказался близок к нулю. Она так и осталась чем-то средним между гуманитарной авантюрой и философским курьёзом. И это при том, что сама по себе идея Гегеля-Буркхардта очень не дурна. Правда, ей повредил не слишком удачно выбранный объект приложения, поскольку вряд ли можно отыскать предмет, менее отвечающий художественно-эстетическим критериям, чем российское государство. Но в принципе, в социально-историческом мире существует, помимо государств такого рода, бесконечное множество систем, явлений и процессов, достойных научно-теоретического рассмотрения под эстетическим углом зрения.

К.С.Льюис: средневековая модель мира как произведение искусства

Вполне удачным можно считать опыт К. С. Льюиса, попытавшегося применить метафору произведения искусства к средневековой модели мира. Он признавался, что когда погрузился в изучение средневековой культуры, литературы, философии, теологии, то пережил чувство изумления перед гармоничностью и совершенством той религиозно-философской модели мира, которая довлела над всем этим. Тонкий художественный вкус позволил  Льюису оценить её как культурный шедевр и назвать самостоятельным произведением искусства (Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры. — М.: Новое литературное обозрение, 2015, С.645).
Действительно, в этом творении человеческого духа сошлись векторы творческой энергии множества выдающихся умов. В нём разрешились бесчисленные интеллектуальные противоречия между различными мировоззрениями и теориями. Модель оказалась несравнимо выше любых фантазий. Ни один из индивидуальных всплесков чьего бы то ни было воображения не достигал той духовной высоты, на которую она оказалась вознесена. Льюис, исполненный эстетического восторга и восхищения, даже само  слово Модель стал писать с большой буквы.
Он увидел в ней не сухую умозрительную конструкцию, а прекрасно организованную множественность собранных воедино образов, символов, ценностей, норм, смыслов, идей, истин, идеалов. Он не уставал изумляться удивительно плотной смысловой пригнанностью разнородных элементов друг к другу.
Семантические, ценностные и нормативные пропорции этой Модели выглядели столь возвышенными и прекрасными, что и в ХХ веке этот гармоничный синтез способен дарить уму и чувствам человека неизъяснимые интеллектуальные и эстетические наслаждения.
Восторги Льюиса были не беспочвенны. Он, наделённый не только незаурядным художественным чутьём, но и сильными аналитическими способностями, в данном случае ничуть не переиграл. Можно сказать, что он занялся восстановлением справедливости. Ему захотелось, чтобы одно из главных достижений средневековой культуры было восстановлено в его эстетических правах. В работе «Отброшенный образ» (1962) Льюис писал: «Я надеюсь убедить читателя не только в том, что эта Модель вселенной — величайшее произведение искусства Средних веков, но и в том, что она в некотором смысле их главное произведение, в создании которого участвовало большинство отдельных произведений, к чему они то и дело обращались и откуда черпали значительную часть своей силы» .
Подтверждение своим умонастроениям Льюис нашел у Псевдо-Дионисия, чью иерархическую модель Вселенной он сравнил с фугой .
Теоцентричная модель мира, как плод творческих усилий средневекового христианского духа, предоставляла богатую пищу уму, воображению богословов, философов, поэтов, художников. Она самым прямым и активным образом участвовала в их творческой деятельности, служила и ментальным фоном, и сеткой координат, и основанием дедуктивных усилий мысли, и организующей ценностной средой, и питательной почвой, и контекстуальным полем движений творческого духа. Её культуротворческий потенциал выглядел неисчерпаемым, и Льюис это отчетливо осознал и по достоинству оценил. И понятно, что, не будь сам он христианином, мысли и оценки такого рода вряд ли родились бы в его гуманитарном сознании.

Х. У. фон Бальтазар: мир как симфоническое произведение

Один из крупнейших теологов ХХ столетия Х. У. фон Бальтазар двигался в том же направлении, что и Льюис. В своём трактате «Истина симфонична»  он привёл ряд точных по сути и блистательных по форме музыкальных метафор, характеризующих Божий мир в его трансцендентном измерении. Он писал: «Мир похож на огромный оркестр, настраивающий свои инструменты: из оркестровой ямы доносятся разрозненные звуки, между тем как публика заполняет театр, а дирижерское место еще пустует. И все же пианист извлекает из фортепиано звук ля, чтобы установить вокруг согласованное звучание, само же ля настраивается по некоему таинственному источнику. Также и выбор самих инструментов отнюдь не случаен: их качественные характеристики различаются между собой ровно настолько, чтобы образовать подобие координатной системы. Гобой, возможно, при поддержке фагота, составит хорошее дополнение к группе смычковых, но этого может оказаться недостаточным, если духовые не обеспечат связующий фон для этих противоположных партий. Выбор осуществляется исходя из единства, которое до поры до времени заключено в безгласной партитуре, но скоро, когда дирижер постучит по пюпитру, оно начнет все стягивать к себе, все увлекать за собой, и тогда станет ясно, зачем была нужна каждая отдельная часть.
Своим откровением Бог исполняет симфонию, относительно которой даже трудно определить, что богаче: единая мысль, выраженная в ее композиции, или полифонический оркестр, т. е. все творение, которое он приготовил для исполнения этой симфонии. Прежде чем Слово Бога стало человеком, мировой оркестр — многочисленные мировоззрения, религии, государственные проекты — наигрывал вразнобой, без всякого плана. Иногда возникало предчувствие, что эта какофония и сумятица — лишь «притирка» инструментов и что ля пронизывает все эти звуки, словно обещание. «Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках…» (Евр.1,1). Затем пришел Сын, «наследник мира» (Рим.4,13), ради которого и был составлен этот оркестр. И по мере того как под его управлением этот оркестр исполняет симфонию Бога, обнаруживается смысл оркестрового многообразия» (Х.У. фон Бальтазар. Истина симфонична. - М.: Институт теологии, философии и истории св. Фомы. 2009. - С.5-6).
Здесь мы видим, как разворачивается вереница музыкальных метафор: Творец – автор симфонии; божественный план упорядоченного бытия – партитура; человечество – оркестр; критерий истинности - звук ля; разнобой отклоняющихся мнений, противоречащих друг другу интересов и мировоззрений – какофония.
Из ансамбля метафор рождается смысл огромной богословской, экзистенциальной, этической и эстетической силы, указывающий на присутствие в мире высшего организующего, обязующего и направляющего начала, которое гарантирует исполнителям и слушателям чудесную гармонию бытия, если те готовы строго и неукоснительно следовать всем его требованиям.
Бальтазар использует метафоры симфонии, какофонии, а далее и полифонии. Эта триада однокоренных, но разных по смыслам слов проливает свет на природу взаимодействия экзистенций с трансценденциями. Она заставляет обратить внимание на то, что Бог, вполне могший сотворить монофонически звучащий мир, создал неизмеримо более сложную партитуру, предполагающую возможность обращения в симфонию любых форм многоголосия и разноголосия.
Всё, что создается  при участии Бога, несёт на себе признаки совершенства, одухотворённости, гармонии. Вселенная, созданная Творцом, предстаёт как произведение божественного искусства, как шедевр Божественного Художника. Она – подлинно  художественное целое, отвечающее самым высоким эстетическим критериям и вызвавшее чувство удовольствия у Самого Художника: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма (Быт.1.31).

Восстановление эстетической справедливости
Итак, для чего же нам нужна метафора произведения искусства применительно к Реформации? Если коротко, то ответ мог бы звучать так: ради восстановления эстетической справедливости. Ведь фактически тот смыслообраз Реформации, что имеется в историческом сознании, пребывает ущемлённым в своих эстетических правах. И метод исторического эстетизма, способный исправить упущение, - это не способ её декорирования и приукрашивания. Он готов послужить дополнительным средством упорядочения наших представлений об этом сверхсложном макроисторическом процессе. Это похоже на то, как живописные портреты Мартина Лютера кисти Лукаса Кранаха Старшего дополняют те наши представления, которые возникают при чтении лютеровских текстов и при знакомстве с трудами историков и биографов. Художественное, эстетическое не мешает и не противоречит рационально-смысловому.
Самое простое из того, что нам обещает путь восстановления эстетической справедливости, это то, что прекрасное и безобразное, возвышенное и низменное, трагическое и комическое, присутствовавшее в живой исторической ткани и в духовной динамике Реформации, не будут оставаться в тени, а займут своё собственное, законное место в её историческом смыслообразе. А это, в свою очередь, позволит обратить внимание на новые ценностные грани известных реалий, поможет высвечивать те их аспекты, которые прежде ускользали от внимания исследователей. Ведь в Реформации присутствует, кроме её сугубо рационального содержания, ещё и то, что невозможно измерить логарифмами исторического или социологического рассудка.
Реформация – величественный, удивительный в своих особенностях, не имеющий аналогов феномен духовной жизни европейского человечества. В ней оказался сконцентрирован гигантский объём духовной энергии, которого хватило на несколько последующих веков многим сферам религиозной, социальной, экономической, политической, культурной жизни Европы Нового времени.

Каузальная тетрактида Аристотеля и Реформация
Хорошим теоретическим подспорьем для философско-теологического анализа Реформации как целостного эстетического феномена может послужить аристотелевская концепция причинности, изложенная в трактате «Метафизика». Там  мы находим интересное учение о четырёх универсальных причинах всего сущего. Описанная Аристотелем четверица причин (каузальная тетрактида) являет собой рабочий эскиз универсальной познавательной конструкции. Лаконичная и, вместе с тем, исчерпывающая, она позволяет использовать её при исследованиях самых разных явлений и процессов, всевозможных форм практической и духовной жизни.
Аристотель в своих размышлениях о причинно-следственных связях пришел к выводам о том, что в мире действуют четыре их типа базовых причин – формальные, материальные, деятельные и целевые. У каждого типа свои задачи и функции. А все вместе они сопровождают живую систему на протяжении её  существования от начала до конца.
Особенности действия аристотелевской четверицы можно рассмотреть на таком конкретном художественно-эстетическом объекте, как, скажем, мраморная скульптура.
1.Формальная (формообразующая) причина.
Это причина, задающая форму чему-либо. Её можно сравнить с замыслом скульптура, с тем задуманным, воображаемым образом будущего изваяния, который вначале зародился у художника в голове, а затем подвигнул его на действия по практическому воплощению плана-проекта.
2.Материальная причина.
Она представляет собой ту материю или материал, в котором воплощается задуманный план, проект, образ. В случае со скульптором и будущей скульптурой это будет мрамор, без которого она не может существовать и которому предстоит превратиться в изваяние.
3.Деятельная (деятельностная) причина.
Это инструментальное начало, которое непосредственно реализует имеющийся замысел. Конкретным орудием по превращению воображаемого образа в реальную скульптуру выступает резец в руке скульптора.
4.Целевая причина.
Это тот идеал, та сверхзадача, та желанная конечная цель, к которой устремлены энергетические векторы всех  остальных причинных воздействий. Если скульптор трудится над изображением мраморной Афродиты, то целевая причина его усилий – достижение максимально возможного приближения изваяния к художественно-эстетическому идеалу женской красоты, гармонии и совершенства.
Каждая из четырех причин существует самостоятельно, в относительной автономии от других. Для того, чтобы возник художественный шедевр, они должны соединиться в один общий причинно-следственный ансамбль. У этого последнего налицо признаки универсальности, необходимости и достаточности. Взятые вместе в пределах единого проблемного пространства, они позволяют объяснить появление, существование, динамику развития практически любого сложного социально-исторического явления и процесса. Они же показывают, что в судьбе каждого из них участвуют прошлое  (материальные причины), настоящее (деятельные причины) и даже будущее (целевые причины).
Кроме того, в аристотелевской тетрактиде нельзя не заметить отсылки к вечности – к формообразующей первопричине-первоначалу всего сущего и должного. Говоря о причинах, Аристотель, иногда называет их началами, и в этом есть своя логика, поскольку все члены четверицы выступают как исходные, порождающие факторы, побуждающие вещи к существованию. В размышлениях о формообразующей причине великий философ делает решительный шаг навстречу Богу, без которого в этом мире не происходит ни одно событие, не совершается ни одно действие, не возникает ни одна система, ни один процесс.
А теперь вернёмся к Реформации. Громадный исторический материал, связанный с её событиями, поддаётся более успешному осмыслению, если его расположить в соответствии с конфигурацией аристотелевского учения о причинности. Это позволит увидеть весь Монблан фактов, входящих в макропроцесс Реформации, в его принципиальной полноте, архитектонической сложности и драматической противоречивости. Ведь именно единение четырех типов причин, слияние их силовых векторов привело к развёртыванию Реформации как целостного ансамбля явлений духовно-практической жизни.

Реформация – произведение драматического искусства

Реформация не сопоставима с произведениями статичных видов искусства – живописными, скульптурными, архитектурными. Её нельзя рассматривать как статуарную историческую конструкцию. Но сопоставление её с такими динамичными видами искусства, как театр (драма, трагедия) или музыка (симфония), может быть достаточно продуктивным.
Реформация – не система, а процесс. Это динамика реформирования, струящийся поток духовно-практической жизни, не просто омывающий, но изменяющий самые разные структуры, попадающиеся ему на пути, - церковные и социальные системы, политические и правовые институты, индивидуальные убеждения и мировоззрения.
Реформация динамична по своей сути, подвижна в своих смысловых, ценностных и нормативных проявлениях. Она отмечена множеством коллизий, вспышек и взрывов. Однако сопровождавшие её конфликты смыслов, контроверзы ценностей, стычки норм не смогли отменить общую динамичную целостность Реформации как единого, несмотря на внутреннюю противоречивость, ансамбля исторических событий. Так, шекспировская трагедия с бурей разыгрывающихся внутри неё страстей, разнообразием участвующих лиц и развёртывающихся судеб, остаётся художественным целым. Страсти действующих лиц и конфликты между ними не разрушают её, а лишь придают ей те особые эстетические свойства, которые делают её уникальным произведением театрально-драматического искусства.
Реформация – не коллекция разнообразных событий и фактов, не мозаичное панно из фрагментов духовной и практической жизни. Она - драматическое действо, развернувшееся в историческом времени, состоявшее из многих актов, развивавшееся по законам драмы, имевшее пролог, завязку, кульминацию, развязку и открытый финал. Её духовный эффект может быть описан при помощи наглядной метафоры кругов, расходящихся по водной глади бескрайнего озера. Это историческая драма без последнего акта, где её предпоследний акт продолжает длиться по сей день и неизвестно, когда закончится.
В Реформации есть тайна. Это тайна Божьего участия в её почти фантастическом проекте, который поначалу очень многим казался заведомо провальным. Когда никому не известный провинциальный монашек Мартин Лютер восстал на авторитет папы и всей Римской церкви, и его шансы не только выиграть, но просто выстоять против мощнейшего института с гигантской властью и репрессивным аппаратом инквизиции, были близки к нулю, а он, все-таки, победил, то эта победа показала, что Бог встал на его сторону, помог осуществиться невозможному, сделал его непобедимым. Победа Лютера стала не теоретическим, не богословским, не философским, а практическим доказательством бытия Бога.
 Реформация удалась потому, что именно Бог выступил в роли автора, драматурга, замыслившего  её исторический сюжет Реформации. Он - её формообразующая причина, задавшая Реформации важнейшие формальные и содержательные параметры, обозначившая их временные и пространственные рамки. Бог нашел и вдохновил тех, кто был способен воплотить Его замысел. Он позволил сочиненной Им исторической драме разыграться на европейских подмостках во всей её удивительной духовной мощи, красоте и священном ужасе.
Когда Гегель в своих «Лекциях по эстетике» утверждал, что предметом эстетики является прекрасное в природе и искусстве, то он дал слишком узкую трактовку, поскольку прекрасное обнаруживает себя в самых разнообразных сферах человеческой жизни, деятельности и культуры. И Реформация является несомненным средоточием многих проявлений прекрасного.
Ведь, если автор замысла Реформации – Господь, Который абсолютно и безусловно прекрасен, то в ней непременно присутствует много такого, что можно смело назвать прекрасным. Несмотря на вмешательство архиврага, на попытки руководимых им духов зла осквернить то благое, что было в Реформации, прекрасное не исчезло. Оно не всегда лежит на поверхности. Но его можно увидеть, его следует выявлять, показывать, изучать и ценить.
Роль второй, то есть материальной, аристотелевской причины предназначено было исполнить европейскому человечеству. Гигантская социальная масса, великое множество людей, их умы, души и судьбы оказались в роли материала, в котором должен был воплотиться Божий замысел. Предстояла трудная и долгая работа, очень похожая на борьбу и постоянно облекавшаяся в формы всевозможных церковных, политических, социальных, богословских и прочих столкновений. Но во власти Господа было собрать воедино бесчисленное множество отдельных воль, нужд, интересов и направить их усилия в одно русло.
Реформация – это впечатляющая и вдохновляющая демонстрация борьбы Бога за человека, начавшего отходить от Него. Это яркое проявление любви Творца к своему творению, намерения защитить и спасти его от угрожавших ему сил разрушения и гибели. Бог пожелал укрепить Свой союз с человеком, начавший заметно ослабевать и нуждавшийся в подобном укреплении.
Инициатива исходила свыше. Призыв Бога  прозвучал. И Мартин Лютер оказался одним из тех немногих, кто был наиболее чуток, кто услышал зов и отозвался: «Вот я, Господи! Пошли меня!»
Бог поставил Лютера режиссером драмы Реформации. Ему Он поручил функцию деятельной причины. Его мысль, слово и дело должны были сыграть роль резца в руке божественного Скульптора. Лютеровская режиссура новой исторической драмы задала ей тон и строй на всю обозримую перспективу.
Лютер не был человеком театра и вообще искусства. Но эстетический язык не являлся для него чем-то чужим и далёким. Будучи яркой, одаренной и одухотворенной личностью, он в своих размышлениях, мысленных диалогах, текстах и прямом общении постоянно пользовался эстетическими критериями. В его суждениях повсеместно встречаются оценки, опирающиеся на  понятия прекрасного и безобразного, возвышенного и низменного, трагического и комического и т. д. И это способствовало тому, что его творческие инициативы производили сильное впечатление как на единомышленников, так и на оппонентов.
У Лютера как режиссера нашлось немало помощников. Единомышленники и  соратники реформатора, видные европейские интеллектуалы-теологи, князья и подданные, священнослужители и их паства, крестьяне и ремесленники не позволили центробежным силам социально-исторического взрыва разорвать на части «текст Божьего замысла» и сделали всё, чтобы он осуществился. Бог включил механизмы действия целевых причин, вложил в героев драмы представления о целях, к которым они должны стремиться и к которым они действительно устремились своими умами и сердцами.
СОКІЛ

Владислав Бачинин: Старательно забытая Реформация

Оригинал взят у falangeoriental в Владислав Бачинин: Старательно забытая Реформация

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_49.html

Кладовая Мнемозины

Человеческий род обладает необъятной коллективной долговременной памятью. Она хранит гигантский объём исторической информации о самых разных событиях прошлого. В этой кладовой Мнемозины (так древние греки именовали богиню памяти) присутствует много интереснейших понятий и представлений. Особенно важны из них те, чьё содержание как бы переливается через края присущих им смысловых границ и норовит проникнуть в нашу жизнь.
 Современные исторические и философские науки, культурное сознание, гуманитарное мышление, интересующиеся Новым временем, регулярно сталкиваются с такими понятиями, как Возрождение,  Реформация, Просвещение. И они обнаруживают за этими солидными конструктами не только итальянское искусство с его антично-языческим шармом, не только лютеровский мятеж и религиозные войны, не только европейский дух секулярного интеллектуализма, но нечто, гораздо большее. Такие слова-тяжеловозы, нагруженные многими неординарными смыслами, не живут спокойно в своём историческом прошлом, а рвутся в нашу жизнь, готовые работать и в ней. И это заставляет нас с большим вниманием (а нередко и с осторожной осмотрительностью) вглядываться в транспортируемые ими ценности и вдумываться в предлагаемые ими смыслы,
  В этом отношении феномен Реформации представляет совершенно особый интерес. Он имеет не только познавательный, исторический или культурологический характер. Для миллионов протестантов с их духовной генетикой, прочно привязанной к Реформации, к её судьбоносной роли, он окрашен ещё и в экзистенциальные тона.
Образ или, точнее, смыслообраз Реформации и всё, что стоит за ним, дают богатейшую пищу для размышлений не только о давней поре в истории западной цивилизации, но и о сугубо современных проблемах. Ведь именно Реформация оказала мощное формирующее воздействие на многие из тех религиозно-этических, социально-правововых, философских, художественных и прочих ценностей, смыслов и норм, которыми живёт современный цивилизованный человек.

Стратегия намеренного забвения

Между тем, к лютеровской Реформации, к историческим сведениям о ней люди относятся по-разному. Для протестантов эти знания  важны, поскольку они испытывают понятный интерес к своему духовному родословию. Среди непротестантов же, верующих иных конфессий, приверженцев традиций Рима и Византии, или просто атеистов, нет одинаковой для всех модели отношения к Реформации. Но преобладают, всё же, либо индифферетность, либо негативизм.
Если говорить о российским гуманитарном сознании, то гигантский массив духовного, религиозного, интеллектуального, нравственного, политико-правового опыта европейской Реформации, востребован им крайне слабо. Оно имеет весьма туманные представления  об этом ресурсе.
Если в Европе о Реформации и Лютере написано бесконечно много, то в России крайне мало. Скудость русского опыта общения с интеллектуальным наследием мыслителей-реформаторов – очевидный факт, с которым не поспоришь.
Российское гуманитарное сознание привыкло пребывать в состоянии некоторой  «добровольно-принудительной» дистанцированности от темы Реформации. Оно, как бы, сторонится  многих теологических, философских, этических и экзистенциальных смыслов, связанных с лютеровским поворотом XVI века. И на то есть свои причины.
Во-первых, русский ум всегда был устроен так, что больше интересовался революционной, а не реформаторской тематикой.
Во-вторых, русское сознание, вроде бы, тяготеющее ко многим формам европейской цивилизованности, имеет свойство почему-то заметно охладевать, когда усматривает на них отчетливые знаки протестантизма. Каким-то таинственным образом из глубин русского сознания с его древними византийскими привязанностями всплывают и начинают действовать архаичные оценочные стереотипы. Именно они  предписывают смотреть на всё, что связано с протестантизмом, сквозь призму антитезы «своё – чужое». В результате вместо цивилизованного баланса толерантности, готового снять конфликт между любовью и ксенофобией, обнаруживается резкий крен в сторону последней.
И, наконец, в-третьих, атеистические стереотипы, довольно прочно сидящие в российском сознании, препятствуют трезвому, взвешенному отношению к богословским идеям прошлого и настоящего. Получается так, что для гуманитариев-атеистов интеллектуальное наследие религиозных мыслителей-реформаторов оказывается чем-то совершенно неподъёмным, недоступным ни для адекватного понимания, ни для плодотворных интерпретаций.  Оттого они часто предпочитают действовать, подобно лисе из басни «Лиса и виноград», то есть занять позицию высокомерного пренебрежения и посчитать интеллектуальное наследие Лютера и его единомышленников не достойным своего внимания.
Встречается немало людей, которым хочется, чтобы все сведения о Лютере и Реформации были задвинуты в самый темный угол коллективной культурной памяти и изымались бы оттуда как можно реже. Они желают, чтобы  бывшее представилось не бывшим, чтобы лютеровский поворот «как бы не существовал». И не только желают, но и культивируют практическую стратегию намеренного забвения. Их цель -  порвать связь времён, чтобы духовный опыт Реформации оставался заблокированным в прошлых веках и не просачивался в современное гуманитарное сознание.
И действительно: если бы не сугубо конфессиональные каналы, не активность протестантских церковных деятелей, теологов, историков, издателей, то нынешний российский культурный мир имел бы крайне скудные и смутные представления о Реформации.
Гуманитарии, враждебно настроенные по отношению к Реформации, Лютеру и протестантизму, принадлежат, как правило, к носителям довольно специфического, по преимуществу негативного опыта. Это опыт непонимания истинной сути лютеровского поворота. В силу различных внешних и внутренних обстоятельств такой опыт устраивает этих людей. Но устраивает он их только потому, что сами                            они относятся к той категории аналитиков, которых Библия называет людьми повреждённого ума. Их ограниченные и искаженные представления о Реформации окоченели в некой субъективной точке замерзания и ни на что не годны. И это совершенно лишает их способности участвовать в мозговом штурме одной из самых захватывающих  тем духовной истории европейской цивилизации.  

Неистребимость познавательного интереса

Однако есть носители и противоположных умонастроений. Ими движет ярко выраженный историко-познавательный интерес. Более того, они  желают не просто «припоминания», но максимальной актуализации духовного опыта Реформации. Ведь в идеях Лютера, Кальвина, Меланхтона, Цвингли и их последователей содержится богатейший материал для размышлений как о прошлом, так и о настоящем, как о вечных вопросах бытия, так и  о сугубо современных проблемах человеческого существования.
Конечно, работа с материалами этого опыта, его адаптация к совершенно иным условиям - занятие не простое. Оно затруднительно уже в силу того,  что Реформация отделена от нас протяженной исторической дистанцией длиной в пять столетий.
Еще одна трудность состоит в том, что Реформация – это острейший церковно-политический  конфликт огромного масштаба. А разбираться в любых конфликтах, как все мы знаем, всегда очень не просто. Тем более в таких, участниками которых были десятки государств и сотни тысяч человек.
Но благодаря тем, кто умел преодолевать эти и многие другие препятствия, смыслообраз лютеровского поворота постоянно обновлялся во времени, обретал дополнительные штрихи и краски и в каждом следующем столетии отличался от предыдущих смыслообразов.
И сегодня продолжается динамическая процедура перемещения «текста Реформации» из его родного исторического контекста в современное, уже во многом чужое социокультурное пространство. Накопленные знания не только количественно прирастают, но и претерпевают эффекты качественных обновлений. Так драгоценный камень, перенесённый в другой футляр с иным цветовым фоном, начинает по-новому сверкать своими гранями. В свете новых культурно-исторических контекстов феномен Реформации обнаруживает такие смысловые оттенки, которые прежде в нём не замечались и не принимались во внимание.
Прав И. Мейендорф, утверждавший, что Реформацию не следует рассматривать как единичное событие, ограниченное XVI веком. Она, по самой своей сути, является открытым движением . А это означает, что она далека от завершения. Её вектор устремлен из прошлого в будущее, через наши времена в неведомую нам перспективу. Эвристический потенциал, креативные богатства  её дискурса рвутся из  пространств истории религиозных движений и просятся  в актуальность современной интеллектуальной жизни. Своей неисчерпанностью и неисчерпаемостью они побуждают умы неравнодушных исследователей к работе, стимулируют познавательный энтузиазм, дают надежду на новые открытия.

Бачинин В.А., профессор,
доктор социологических наук
(Санкт-Петербург)
СОКІЛ

Владислав Бачинин: Сакральная жертва

Оригинал взят у falangeoriental в Владислав Бачинин: Сакральная жертва

http://falangeoriental.blogspot.com/2015/04/blog-post_84.html

Когда-то французский лингвист Эмиль Бенвенист обратил внимание на характерную ситуацию, связанную с присутствие в целом ряде древних языков парадоксального соседства внешне сходных, но по сути противоположных терминов. В латинском языке это пара sanctus-sacer, где первое понятие означает нечто божественное, освященное присутствием божества, а второе – то, до чего человеку не дозволено касаться, проклятое, вызывающее ужас. В слове sanctus (святое) нет никакой двойственности. Оно означает всё, что связано с миром божественного: на таких людях, как оракулы, священнослужители, цари, герои, поэты, обладающие исключительными свойствами и достоинствами, лежит печать милости свыше, отделяющая их от тех, кто погружен исключительно в профанность.  Что же касается слова sacer, то оно означает и священное, и проклятое, связанное с процессом жертвоприношения, т. е. с кровопролитием, убийством жертвы. «Нарушивший закон да будет sacer» .
Понятие «человек сакральный» - термин римского права, обозначающий осуждённого преступника, которого можно было убить, но не позволялось приносить в жертву богам из-за его нечестивости. Закон гласил: "Если кто убьет человека, который с ведома всего народа был объявлен sacer, да не осудится". Произнесение формулы sacer esto, которая была, в сущности, формулой негативного табуирования, печатью проклятия, переводило виновного под власть тёмных богов подземного мира, враждебных людям, вызывавших «священный ужас» и забиравших к себе всех отверженных.
Для Джорджо Агамбена  homo sacer – это фактически когнитивная метафора, насыщенная потенциалом культурно-исторических, атропологических, политико-правовых и этических коннотаций. Благодаря ей целый ряд привычных понятий политической философии и антропологии попадают под воздействие метафорического эффекта и обретают повышенную экспрессивность. С её помощью изыскательский вектор гуманитарного сознания направляется в теневые сферы ареалов той предельной духовной опустошенности, которая свойственна модернистским формам тоталитарно-авторитарного этатизма.
Если обычно метафоры служат изящными мостиками от известного к неизвестному, то Агамбен предпочел двинуться противоположным путём: у него метафора homo sacer прокладывает маршрут от неизвестного к известному. Древний, забытый термин интерполируется в актуальную социально-политическую реальность, и возникает эффект остранения, когда известные реалии предстают в образах «знакомых незнакомцев».
Homo sacer – это, по своей сути, теоретическая модель человека,  низведённого до предельно низкого статуса биополитического существа, лишенного всех прав, в том числе права требовать справедливости по отношению к себе. Пребывающее «по ту сторону» истины и справедливости, оно обладает только «голой жизнью» («nuda vita»), то есть нечестивой, отвергнутой жизнью, которая из-за её нечистоты может быть у него в любой момент безнаказанно отнята. В политическом смысле голая жизнь – это объект дозволенного властью повседневного насилия.
У стигмата homo sacer есть нечто общее с понятием каиновой печати - мистическим знаком  виновности человека в совершении тяжкого преступления, свидетельством его причастности к чему-то темному, демоническому. С помощью этих понятий осуществлялась маркировка людей, нарушивших законы человеческого общежития и потому лишившихся защиты со стороны закона. Если homo sacer находился в положении двойного исключения, (он лишен защиты как со стороны богов, олицетворяющих высший закон), так и со стороны людей), то Каин такому исключению не подвергся, поскольку Бог не лишил его права на жизнь. То есть перед нами маркеры двух исторических моделей справедливости - римско-языческой с карающей непреклонностью людей и богов, и библейской, сопровождающейся милостивым отношением Бога (высшего закона) к преступнику. Примечательно, что современные цивилизации более склонны двигаться по пути, предписанному не библейской, а языческой парадигмой, минимизирующей компоненты милости и прощения.
Когда в больших политических играх на кон ставится ценность, очищенная от всего социального, культурного, духовного, то есть чисто витальное начало, nuda vita или vita sacra, то она, «голая жизнь», от этого, не перестает быть, как сказал бы А. Швейцер, «жизнью, которая хочет жить среди жизней, которые хотят жить».  Уже по самой своей сути она священна и достойна благоговейного отношения, поскольку дана свыше. Это то, что обрёл Адам после творящего Божьего мановения. Это щедрый, бесценный дар Творца своему творению, которым изначально обладает каждый человек, и который достоин самого бережного отношения. И подобное отношение к жизни есть несомненное проявление высшей справедливости. Между тем, современные, даже внешне вполне цивилизованные политические системы (не говоря уже о системах авторитарно-полицейских), этой справедливостью повсеместно пренебрегают.
У Агамбена vita sacra – это всего лишь исключенный отовсюду остаток жизни, ставший «бытием-к-смерти», отданный во власть смерти и не подлежащий возврату. Он не вызывает у политической власти благоговения, а напротив, как бы заведомо навлекает на себя тяжесть социального насилия, подобно тому, как обреченная жертва провоцирует преступника не на жалость и сострадание, а на ещё большую жестокость.
Если учитывать библейский смысл слова "нагота", означающего незащищенность, беззащитность, унижение и позор, то "голая жизнь" предстаёт как жизнь, погруженная в невыносимый позор, стыд, страх и ничтожество. Лишенная всех защитных, культурных, цивилизационных покровов, она быстро скользит в смерть. Это уже не «бытие», а почти «ничто», не присутствие, а отсутствие, не явление, а зияние. Эта жизнь «заголилась и обнажилась» не сама, не по своей воле; её насильно «заголили и обнажили». Злая авторитарная политическая воля нанесла  ей тяжкое поражение и  продолжает безнаказанно совершать по отношению к ней физические и моральные злодеяния, а у той нет сил для сопротивления. «Голая жизнь» не имеет средств защиты ни внутри себя, ни над собой. Над нею нет Того, к Кому она могла бы обратиться, да и опыта экзистенциального трансцендирования, даже в виде опыта простейшей молитвы, у неё тоже нет. Холод безверия, духовного оледенения давно заполз в неё, поселился внутри, и ей в её состоянии полной богооставленности совершенно нечем согреться. Линия, отделяющая жизнь от смерти, становится для неё всё тоньше и призрачней, пока не исчезает полностью, являя миру живого духовного мертвеца – нового homo sacer атомной цивилизации.
В этом историческом антигерое есть нечто, напоминающее ветхозаветного Иова, чья жизнь когда-то оказалась под гибельным патронажем тёмной, смертоносной силы, превратившей её в жалкий антропологический остаток, напоминающий голую кость, обглоданную хищным зверем. Истаивающая на глазах «голая жизнь» Иова кажется для того только и оставлена, чтобы продемонстрировать результаты сурового экзистенциального эксперимента. Она свидетельствует одновременно о двух разных вещах. Во-первых, о чудовищно безжалостной мощи трансцендентного зла, кружащегося вокруг человека и грозящего в любой момент обрушиться на любого из людей, даже если это несомненный праведник.  А во-вторых, о достоинстве, которое может присутствовать внутри гибнущей «голой жизни», о силе еще живого духа, заставляющего человека мыслить в невыносимых обстоятельствах и вопрошать Бога даже на краю бездны.
Иов только потому ищет истины, справедливости, правды, что его отношения с Богом не разорваны, что внутри него продолжают действовать те духовные структуры, которые мы называем экзистенциалами. Напрямую связанный с трансцендентным миром, ценящий и оберегающий  эти связи, Иов живёт только ими. Поэтому, строго говоря, его существование, даже в экстремуме полной социальной отверженности и униженности – это совсем не «голая жизнь». Трансценденция даёт ему способность мыслить и вопрошать, а также надеяться отыскать ответы на свои вопросы.
Иов только внешне выглядит как homo sacer, находящийся в плачевном состоянии видимого поражения. Но незримое покровительство Бога, не забывшего о нём и держащего под контролем его жизнь, вводит всю ситуацию в совершенно иное экзистенциальное измерение. Это не случай обречённости и безысходности, а ситуация предельного испытания. Иов выдерживает его, найдя и истину, и справедливость, и правду у Бога.
Интеллектуальный пафос концепции Агамбена противоположен пафосу Книги Иова. Тот главный вопрос, ответ на который читатель ждёт от Агамбена, выглядит, приблизительно, так: «Что нужно современному homo sacer, чтобы убедиться в существовании истины-справедливости-правды и высвободиться из экзистенциальной западни, в которую он оказался загнан?» Конечно, Агамбену известен тот вариант ответа,  который даёт Книга Иова. Но мысль о спасительной важности прочных отношений с трансцендентной реальностью кажется ему, вероятно, избыточно клерикальной, чтобы принимать её всерьёз, и слишком архаичной, чтобы рассчитывать на её действенность в наше просвещенное время. Поэтому он предпринимает недюжинные усилия и невероятную теоретическую изобретательность в попытках обойтись без неё. Он предпочитает двигаться в русле концепции биополитики, легко трансформирующейся у него в танатополитику, где уже нет отдельных homo sacer, а все люди превращаются в потенциальных homines sacri, в политических животных, не распоряжающихся своими личностями, судьбами, жизнями и предназначенными на духовное растление и физический убой. В определённые моменты истории они  становятся натуральной политической биомассой, лабораторным материалом, собранным в социальных загонах-резервациях, концентрационных лагерях, идеально соответствующих запросам танатополитики как тайной, теневой, закулисной парадигмы современной политической жизни.
Агамбен относит к биополитическому движениию нацизм. Но с равным основанием к этому же типу движения может быть отнесён и коммунизм-большевизм-советизм, вплоть до нынешнего уродливого неосоветизма. Агамбен делает важный шаг в исследовании того, что произошло с современным человечеством, разделившимся незаметно для себя на узурпаторов, попирающих справедливость, и их жертв. Он говорит и о тех, кто хотел бы, чтоб Освенцим навсегда остался недоступным для понимания. Если его слова о скрывающейся и скрываемой истине перевести в плоскость русского мировосприятия, то неизбежно всплывут образы евразийского ГУЛАГа с его истребительной мощностью в тысячи Освенцимов, также остающегося во многом непроницаемым для понимания. Знание фактов, владение гигантской коллекцией мемориальных сведений здесь ничего не меняет. Ступор духовного тупика, эффект коллективной фрустрации тут настолько велики, а массовый когнитивный диссонанс является столь мощным, что создаётся впечатление, будто внутри коллективного сознания миллионов людей действует какая-то неодолимая сила, не подпускающая их к истине, пресекающая её поиск.
В Книге Иова в роли такой силы, попытавшейся пресечь духовный поиск Иова, выступила его жена, бывшая свидетелем всех его несчастий и сама страдавшая от утрат не меньше его. Она дала мужу совет, казавшийся ей спасительным: «Похули Бога и умри». Однако следование этому совету означало бы не только физическую гибель Иова, но и неизбежность его духовной смерти. Мудрый страдалец не поддался искушению и отверг его. Что же касается абсолютного большинства тех homini sacres, о которых говорит Агамбен и о которых писали бывшие узники ГУЛАГа, то большая часть из их вели себя в полном соответствии с вышеупомянутым советом и умирали с хулой и проклятиями на устах, поскольку привыкли жить в мире, где для них не было ни Бога, ни истины, ни справедливости. Испытывать  равнодушие к Богу, Которого они не знали, было для них легко и привычно. От них эстафета подобного мироощущения передалась следующим поколениям, обрекая тех на пребывание в точно такой же духовной пустоте и уверенности, будто искать трансцендентную истину в запредельных реалиях ГУЛАГа и Освенцима нет ни смысла, ни резона. Не имея стремления к пониманию, они, в сущности, также готовы последовать рецепту жены Иова. Субъективно они пребывают в мире, где царит ничто и присутствует лишь «черная тень мертвого Бога» (Х. Кокс). Многие же из тех, кто готов признать существование Творца, умудряются занять позицию, очень похожую на ту, о которой говорится в «Трактате о безумии Божьем» Е. Шварц:

Бог не умер, а только сошел с ума,
Это знают и Ницше, и Сириус, и Колыма.

Метафизическая глубина мрачнейшей тайны, заключенной в демонстрации чудовищной несправедливости коммунизма и фашизма, почти невообразима. Множество очень не слабых умов споткнулись о неё и застыли в глубоком недоумении перед сей тайной. А это наводит на мысль о том, что дело здесь, вероятно, совсем не в силе интеллекта и не в обладании необъятным набором фактов, а в чем-то ином.
Истина, которая масштабнее и чудовищней, чем исчерпывающая совокупность фактов, на которые она опирается, невыносима для очень многих человеческих голов. Не могущие справиться с ней своими силами, они предпочитают защищаться от неё. Прячась от правды сторонясь истины, фрустрированное массовое сознание жаждет спокойного, комфортного состояния. Но, боясь пронзительной остроты истины, страшась её болезненных прививок, оно тем самым обрекает себя на роль жертвы накатывающихся на него волн новых духовных эпидемий.
Диспозиция негативной реальности, большей, чем сумма составляющих ее фактических элементов, проименована Агамбеном «апорией Освенцима». Эта логическая  фигура фрустрированной мысли относится, конечно же, не только к Освенциму. С не меньшим основанием её можно называть и «апорией ГУЛАГа», и вообще апорией всемирной зоны богооставленности, внутри которой нет ничего, кроме «шума и ярости», производимыми скоплениями  людей, гибнущими либо в бешеном озверении взаимной ненависти, либо в тихом убожестве духовного отупения.
Когда Агамбен заявляет, что понять мышление обыкновенного человека, знающего об Освенциме не понаслышке, бесконечно труднее, чем мышление Спинозы или Данте, что «банальность зла», о которой писала Ханна Арендт, - самая непостижимая вещь в мире, - эти слова не кажутся парадоксом. Работая с фактическими данными, анализируя свидетельства homini sacres, чудом выживших в тоталитарных лагерях, Агамбен изумляется собственному открытию: он обнаруживает, что способен только на «бесконечный комментарий» и другой возможности не видит. Он констатирует, что выжившие узники свидетельствовали о том, о чём свидетельствовать невозможно, и в результате в их текстах возникал психологически объяснимый, но метафизически непостижимый пробел (Агамбен называет его «пропуском»), в который всё же, несмотря ни на что, следует всматриваться, вслушиваться, вдумываться в надежде рано или поздно понять, что за ним стоит.
Если использовать язык О. Мандельштама, то указанный пропуск-пробел можно назвать «знаком зиянья». Это зиянье имеет религиозно-теологическую природу и означает то место в экзистенциальном «я», где произошел его отрыв от главного источника бытия – Бога. Там, где должен присутствовать Бог, Его не оказалось. Бога заменил прочерк, и потому свидетельства homini sacres повисают в смысловой пустоте непонимания, предопределенной пустотой богооставленности. Оказалось, что при отсутствии Бога как объяснительного принципа, уже не от кого получить истину, неоткуда почерпнуть смыслы, способные объяснить страдания миллионов людей, пролить свет на природу несправедливости, загубившей их судьбы и жизни.
В отрицательном знаке пропуска-пробела как графическом аналоге экзистенциала богооставленности открывается то, что в обычной жизни для человека далеко не очевидно. Тому, кто лишен веры и обладает вместо неё лишь «зияньем»,  но при этом оказался в той точке исторического экстремума, где бесчинствует неодолимое зло, сокрушающее его личность, часто становится невозможным ни жить достойным образом, ни мыслить, ни понимать, а остается лишь медленно угасать с выражением застывшего недоумения в стекленеющем взгляде.
Миры Освенцима-ГУЛАГа кажутся бесконечно удалёнными и от высокой трансцендентности, и от традиционной религиозной сакральности, и от обычной профанности. Они по-настоящему запредельны и пребывают по ту сторону всего истинного, справедливого и вообще человеческого. Это некий метафизический и вместе с тем сугубо социальный провал в инобытие особого рода, которому трудно подобрать название. В современном секулярном языке ему нет аутентичных определений. Но в языке классического библейско-христианского богословия, в языке пророков Исайи, Иеремии, Иезекииля, апостолов, учителей церкви, теологов прошлого и настоящего они есть. И главным, ключевым среди них является понятие демонического.
Демоническое инобытийно относительно и профанного, и сакрального, и божественно-трансцендентного. Но оно может быть вкраплено, внедрено, встроено в любую из этих реальностей, хотя при этом и будет оставаться абсолютно инородным, иносущностным.
Когда Агамбен описывает устрашающую реальность биополитики ХХ века, то он фактически переводит на секулярный язык библейскую картину мировой истории. Её суть в том, что богооставленность – это всегда трагедия и личности, и народа, и страны, и локальной цивилизации. Те, кто убедил себя в том, что Бог «умер», остаются обладателями только лишь своей жалкой nuda vita, которая незамедлительно переходит под патронаж гибельных демонических начал.  Люди утрачивают внутреннюю свободу, способность ставить перед собой «вечные вопросы», докапываться до истины, надеяться на справедливость, верить в высшую правду и в итоге превращаются в биосоциальную массу, из которой рекрутируются современные homini sacres. Таким образом, аналитика Агамбена свидетельствует о том, что лучшие современные умы в своём интеллектуальном поиске приходят после долгих упорных трудов к результатам, очень сходным с теми, которые уже сформулированы в Библии и в теологических текстах от Августина до Д. Бонхёффера. И получается почти как в афоризме одного западного священника-богослова, тонко заметившего, что когда наука после неимоверных усилий, в конце концов, взбирается на покорённую вершину, то обнаруживает, что там её давно уже дожидается теология.

В. А. БАЧИНИН,
доктор социологических наук,
профессор (Санкт-Петербург)
Я

Информация для размышления тем кто сбил малайзийскйи Боинг: нет ничего тайного, кое не станет явным


Телеканал "Звезда"

Стало известно, кто убил Мэрилин Монро

16 апреля 2015, 22:42

Бывший офицер ЦРУ, 78-летний Норман Ходжес заявил, что он по приказу правительства США сделал смертельный укол актрисе Мэрилин Монро. Об этом сообщает портал worldnewsdailyreport.com.

... Подробнее »


Загадочные фотографии, которые сложно объяснить

Оригинал взят у dymontiger в Загадочные фотографии, которые сложно объяснить
В мире существует множество неразгаданных загадок, но мы надеемся, что однажды благодаря исследованиям и науке их удастся разгадать. Но есть большая вероятность, что многие вопросы так и останутся без ответа. Вот несколько фотографий, которые могут привести в замешательство.


Collapse )